Брату фон Мейссену уже 29, но он заболел не так давно, после возвращения из литовского плена. Он скрывал это от всех, даже от брата Филибера, и только я и мой помощник, лекарь, знали его тайну. Но долго так продолжаться не может: рано или поздно язвы проступят на руках, на лице, на всем теле, потом тело начнет усыхать, у человека отпадут фаланги пальцев…

Мадленка содрогнулась. Язвы — на его лице! Лице, до которого она только мечтала дотронуться… Ей стало страшно.

— Неужели не было случаев, чтобы больной исцелился? Ни одного?

Киприан покачал головой.

— Совсем? — пролепетала Мадленка в отчаянии.

— Если даже подобное возможно, я ничего об этом не слышал."

"Он не лгал. Было бы ей легче, если бы он солгал? Или, наоборот, тяжелее? Ей хотелось плакать, но она с какой-то поразительной, нездоровой ясностью поняла, что слезы ей не помогут. Ни ей, ни тому, кого она любит. Все очень просто. Он обречен, и он умрет, — но умрет не от болезни, от которой люди становятся не похожи на себя самих, а той смертью, которую избрал себе добровольно. Она ничего не сможет изменить. Да, он пожертвовал жизнью ради нее, но не потому, что дорожил ею, Мадленкой Соболевской, а потому, что она — на мгновение только — оказалась пособницей, сообщницей смерти, к которой он так стремился.

При одной мысли об этом у бедной Мадленки перевернулось сердце. Ведь сама она любила его больше жизни. Она представила его себе холодным и мертвым, как Михала, и это было так страшно, что Мадленка испугалась, как бы ей не потерять рассудок. Но ведь он сказал, что эмоции только затемняют разум. Надо быть разумной, да, да, и тогда бог укажет ей выход.

Ты уходишь? — спросила она Киприана, и он поразился тому, как легко и непринужденно она произнесла эти слова.

— Нет, — сказал он. — Я останусь здесь до конца. Мадленка кивнула. Это было разумно, и она одобряла его.

— Что бы ни произошло, я тебя не выдам, — сказала она.

— Я знаю, — спокойно ответил хронист.

Кинув на него последний взгляд, Мадленка вышла на грязную улицу. Розовый в пятнах поросенок бросился ей в ноги, радостно похрюкивая. Она оттолкнула его ногой и поспешила в замок, где родители и сестры беспокоились, не найдя ее после поединка. Встречные шляхтичи провожали ее взорами, полными любопытства, и оборачивались ей вслед, но Мадленка шла с высоко поднятой головой, не отвечая ни на чьи поклоны и приветствия. Отец бросился ей навстречу.

— Мадленка! Слава богу, все кончилось.

Она так не считала, но тем не менее они обнялись. Пан Соболевский предложил, не мешкая, отправиться в Каменки, пока путь свободен. Госпожа Анна поддержала его. Ответ дочери поразил их обоих:

— Вы отправляйтесь, а я остаюсь.