Пан Соболевский, опомнившись, открыл рот, чтобы привести Мадленку в чувство и напомнить, что он как-никак глава семьи, в которой должны считаться с его мнением, но жена, как всегда, его опередила.

— Что это тебе вздумалось? — с возмущением спросила она. — Мы немедленно уезжаем!

— Вы, но не я.

Госпожа Анна оторопела. Ей никогда не выказывали такого непочтения. Пан Соболевский начал нервно дергать ус: по опыту он знал, что жена вот-вот взорвется и тогда не миновать бури. Но госпожа Анна ничего не сказала. Она посмотрела на дочь и только покачала головой. Мадленка, не дрогнув, выдержала ее взгляд.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Если ты передумаешь, мы будем ждать тебя.

От родителей Мадленка прямиком направилась к Дезидерию. Завидев ее, слуга попытался скрыться, бормоча что-то о навалившихся на него делах, но Мадленка загнала его в угол и заставила выложить все последние слухи и сплетни, что носились в замке.

Крестоносца допрашивали епископ, Август и князь Доминик, при этом присутствовал королевский представитель пан Кондрат. Анджелика заперлась у себя в покоях, ибо у нее ужасно разболелась голова. Придворные князя шепчутся, что пленнику несдобровать. Воевода Лисневский, чья сестра была убита в Белом замке, так и вовсе требует сжечь рыцаря живьем, но сторонников у него мало.

Дамы, прежде ненавидевшие крестоносца, теперь взирают на него более благосклонно, ибо тот, кто прежде представлялся им чудовищем, оказался на поверку белокурым красавцем с фиалковыми глазами, и некоторые не прочь даже оставить ему жизнь, при условии, однако, что он не покинет замка. Про то, что он болен проказой, похоже, еще не было известно. Рассказывая, Дезидерий явно воодушевился.

— Вообще похоже, что дело деликатное, — шептал он, одним глазом тревожно посверкивая в сторону дверей, не подслушивает ли их кто. — Если бы его взяли в бою и приволокли силком, а то он сам сдался, добровольно, и казнить его — сраму не оберешься. Отпустить его нельзя, больно много он крови польской пролил, и что с ним делать — непонятно. Епископ Флориан пытался разговорить его, а в ответ слышал только поносные речи. Ничего они от него добиться не могут.

Дознание и впрямь не слишком продвинулось. Крестоносец твердо держался своей версии: он убил настоятельницу, он убил княгиню Гизелу и лже-Мадленку. Его заставили принести клятву на библии — он совершенно спокойно поклялся, что говорит правду, изменив, впрочем, несколько слов в формулировке, которых никто не заметил.

Когда его попытались уличить во лжи, он лениво напомнил своим судьям, как был подкуплен боец Мадленки, и добавил, что не таким убогим подлецам обвинять его в чем бы то ни было. Доминик заявил, что подкупа не было; крестоносец сослался на предсмертное признание Франтишека.