Намного больше собравшихся интересовало, почему приехала Эва, и тут уже Гриди сама объяснила:

— Надоело ей, вот и ушла из храма. Сколько можно трудиться безо всякой надежды стать жрицей?

Бабуля Блом, поглядывая на Еву, протянула:

— Я всегда говорила, что Эвка не из таких и в храме ей не место. Они ж хитрые, духовники эти. Толкуют про душу, добро, а самим бы лишь в карман заглянуть. Спят и слышат звон золотой монеты. А похабники какие!

— Мама, ну что ты говоришь, — проговорила Гриди и покраснела.

— Похабники! — настояла бабуля. — Мы-то что, люди простые, живем открыто, у нас все на виду, а эти прячутся, томятся, варятся в соку своих желаний.

— Красиво сказано, — отметила Ева.

Бабуля хмыкнула и ткнула зятя в бок; тот послушно поднялся из-за стола, налил в ее кружку еще пива и подал. Семья продолжила болтать обо всем; посиделки затянулись, и вскоре за Кисстен пришли подружки. Девушка тихо ускользнула на ночь глядя, не спросив ни у кого разрешения, и Брокк, недовольно фыркнув в усы, проговорил:

— Взрослая стала, даже и не глянула на отца, так сразу и ускакала. А на дворе ночь!

— Не боись, — успокоила его бабуля Блом, — я гадала ей, плохого не увидела.

Гриди тут же на Эву посмотрела: храмовники плохо относятся к гаданиям и даже могут наказать, например, выпороть при народе, палец отсечь или губы зашить. Раньше и казнить могли, но нынче король Эйтрик легче на это смотрит, поэтому казни отменил. Эва как ярая служительница в храме, мечтающая стать жрицей Миры Милостивой, тоже не одобряла гаданий и прочего запрещенного, и потому бабушку со стороны матери побаивалась.

Но Ева и слова насчет гаданий не сказала, продолжила есть.

— Аппетит на зависть, — умилилась сестра Гриди.

— Потому что вкусно, — отозвалась девушка, облизывая пальцы.

После посиделок семейство стало готовиться ко сну: Брокку и Гриди постелили в доме, а Эву отправили спать в сарай, где на лежанке спит обычно Кисстен – девушки обе худенькие, и Бломы сочли, что вместе им не будет тесно. Объевшаяся Ева устроилась на лежанке; где-то рядом шелестели мыши, во дворе кричала какая-то ночная птица, а вдалеке лаяла собака. Все эти звуки успокаивали, а запахи казались знакомыми, так что девушка быстро заснула.

Ей приснились прохлада и покой, журчание фонтанчиков и щебет птичек, сладкая тягучесть рахат-лукума с лепестками роз на языке, скольжение шелка по коже и касания тяжелых золотых серег к щекам. Это был сон-нега, сон-удовольствие; он перешел в другое сновидение, где были шумное дыхание, влажная кожа и умелые ласки…

Ева проснулась, часто дыша: Кисстен уже лежала рядом и тихонько посапывала. Со двора в сарай уже не проникали звуки: улетела птица, замолкли собаки, и даже мыши затаились.