Решительно подминает меня под себя, рывком заводит мои руки за голову, крепко сжимая запястья.

Казалось бы, эта ситуация повторяет мое утро в студии, но сейчас нет страха. Есть злость и дикое возбуждение.

— Ты должна была рыдать и жрать пиццу в моей рубашке, Машуль, — Виктор шипит мне в губы. — В моей нестиранной вонючей рубашке на голое тело…

Глава 41. Да ты задолбал!

— Хочешь сказать, что я неправильно страдала? — цежу сквозь зубы в лицо бледного и разъяренного Виктора.

— Да, именно это я и говорю!

Резко поддается ко мне, но я все же успеваю отвернуться от его поцелуя.

Он присасывается к моей щеке у скулы, но это его совершенно не смущает.

— Я знаю, как тебе нравится, — выдыхает мне в ухо.

— Козел!

— Стерва, — хрипло отвечает он и прикусывает мою мочку.

По всему телу пробегает волна предательской дрожи, которая нарастает, когда он на выдохе мягко втягивает мочку губами.

— Виктор!

— Твои ушки всегда были чувствительными, — жарко выдыхает в ухо и проводит языком по его изгибу.

— Прекрати…

А у меня уже глаза почти закатываются от кайфа."

"Я не знаю, что не так с моими ушами, но вскрылась их особенность для Виктора почти сразу, и он всегда это использовал против меня.

Подышит на ухо, покусает и все, я растекаюсь лужей.

— Витя, блин… — в отчаянии шепчу я. — Витя…

А дальше я уже не могу сдержать стон.

Это все неправильно, но так сладко.

Сладко, будто это наш первый раз неконтролируемой страсти, которой начхать на все.

На развод, на пролитые слезы, на истерики.

Для нее есть здесь и сейчас. Я и Виктор.

Желание близости сильнее доводов разума.

Наши тела требуют поцелуев, укусов, объятий и стонов, в которых можно забыть обо всем.

— Остановись…

— Не хочу, — отвечает глухим рыком в шею и задирает юбку.

 — И не буду. Хватит мне тут указывать. То помидоры ей лежат не так, то галстук не так завязан…

Возмущенно смотрю в его глаза.

— Что? Ты достала меня с этими узлами, — рычит он, стискивая мое бедро до боли, — какая в жопу разница, как его завязывать!

— Да ты…

— Молча завязывай мне галстуки! — повышает голос. — А не с нудятиной своей!

Я аж всхрапываю, а Виктор, воспользовавшись замешательством, буквально вжирается в мои губы. Я кусаю его за язык, а ему все равно. Только рычит, как злобная зверюга.

Я чувствую вкус крови, который затягивает меня в безумие. Я отвечаю Виктору яростной взаимностью.

Он рвет мои трусики.

И берет меня. Грубо, на грани черного отчаяния. Нет нежности.

Есть какая-то темная и густая обреченность в каждом из нас, и она рвется из наших душ, смывая все на своем пути.

Мы сейчас не Виктор и Маша, а два обезумевших от будничной жизни человека. Тоска проросла в нас уже давно. Медленно, но верно оплела, спряталась под привычками, под любовью и отравила ее. Извратила.