— Городовой первого участка Пятницкой полицейской части Кожухов, вашбродь!

— Кожухов, немедленно вызывай помощь! Или тебе служить надоело? Срочно сюда полицейских, дворников, извозчиков, чтобы пострадавших в больницы отвозить! Екатерининскую, университетскую…

Тупой городовой продолжал лупать глазами и шевелить усами. Как там у Мандельштама?

'…Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища…'

— Тебя сюда поставили форму показывать? — не выдержал я, опять заорал: — Давай, шевелись!

Вот, забегал. А то без ценного указания на повышенных тонах и думать боялся. Засвистел свисток, потом еще раз — и, как по мановению волшебной палочки начали сбегаться нужные люди. Первыми дворники, потом полицейские, среди которых появился даже околоточный надзиратель. Этот сразу ко мне подошел, увидев, как я командую помощниками. А мне что ему рассказывать? Если он до самого старшего из младших полицейских чинов дослужился, да еще и в таком серьезном месте, то уже должен знать. Зевак разогнать, пострадавших быстро увезти.

Тем временем Жиган тащил ко мне за волосы какого-то чернявого тощего мужичка в полосатом купальном костюме на лямках. Тот подвывал, пытался припасть на землю, но после живительного пинка, продолжал ходьбу по-гусиному.

— Вот! — предъявил мне страдальца здоровяк. — Стало быть, под быком моста прятался.

— Кто это?

— Ванька-Жованька, — неуклюже пошутил хитровец. — На него зеваки указали. Он плавать учил, ирод окаянный. Сколько христианских душ сгубил!"

"Ага, тот самый итальянец, который организовал занятия школы плавания в центре Москвы. Наверное, пока он не попал в воду, выглядел презентабельно: бело-синий плавательный костюм, усы нафабренные. Сейчас в нем форсу маловато осталось. Вряд ли он предполагал, что такая замечательная затея приведет к таким последствиям. Но переживал сильно. И громко. Встав на ноги, «Жованька» много и истово крестился на католический манер, потом бухнулся на колени, начал молиться. На латыни. Вот дура-ак!

Народ грозно на него надвинулся, я крикнул Кожухову:

— Зови еще городовых! Держите, держите!

Люди сжимали кулаки, толпа, хоть и не очень большая, недобро гудела. Напирали, раздались первые выкрики:

— Бить его!

— В реку гада!!

Сейчас полетят камни. Которые, как известно, оружие пролетариата.

— А ну осади назад!

«Не давать и не пущать» Кожухову было близко и понятно. И голосок у него оказался позычней моего — я аж оглох на одно ухо. Жиган тоже раздвинул руки во всю ширь, это впечатляло.

— Чичас кому-то по сопатке дам! Назад, варнаки!

Вроде сдали, напор публики ослаб. Я перевел дух. Еще самосуда мне тут не хватало. Спросят — кто главный был на происшествии? Доктор Баталов? Подать его сюда! Про Кожухова и не вспомнят.

Растолкав народ, я пошел к утопленникам.