– Деточка, красненького сегодня не было, но… – Тут ее взгляд падает на священника. – Ну начинается, – ворчит она.

– Вы, должно быть, миссис Эпштейн? Рад познакомиться с вами.

Моя мать поджимает губы:

– К сожалению, не могу сказать того же.

– Мама!

– Но это правда! После того, что со мной случилось, я ценю каждый день своей жизни и не намерена терпеть присутствие священника, который пытается обратить мою внучку в католицизм.

– Поверьте, я не собираюсь обращать вашу внучку…

– Ну конечно! Вы думаете, она уже наполовину обращена, раз у нее кровоточат руки! Стигматы! Моя тетя Фанни перевернулась бы в гробу!

Я закатываю глаза и беру священника за локоть.

– Мама, может, ты лучше поможешь Вере съесть желе?

– Хорошо, а ты пока выпроводи этого господина."

"– Мне ужасно неловко, – извиняюсь я, как только мы с отцом Макреди выходим в коридор. – Моя мама довольно тяжело воспринимает все это.

– А вы?

– Я все еще не привыкла к тому, что Вера разговаривает с Богом. А переход, так сказать, на следующую ступень – это у меня вообще в голове не укладывается.

Отец Макреди с улыбкой отвечает:

– Стигматы – дар Божий, если это, конечно, они.

– Так себе дар. Дочке больно, она пугается, когда видит свои раны.

Я понимаю: не случайно слово «стигмат» происходит от слова «стигма».

– Миллионы людей сказали бы, что ваша дочь отмечена благословением.

– Сама она так себя не чувствует, – говорю я, и, к моему смущению, голос у меня начинает дрожать. – Знаете, когда это началось, она надела перчатки. Стыдилась показать мне, что у нее кровь.

Отец Макреди смотрит на меня с интересом:

– Я мало знаю о стигматиках, но, насколько мне известно, они обычно не показывают своих ран окружающим, а прячут их.

Несколько секунд мы идем молча, потом я останавливаюсь. Мы стоим у стеклянной стены отделения новорожденных, перед которой несколько дней назад я стояла с Иэном Флетчером.

– Я бы хотела вам кое в чем признаться.

– Мне многие люди кое в чем признаются. Такая уж у меня профессия.

– Однажды я пробралась на исповедь.

– Вы исповедуетесь в том, что исповедались? – смеется отец Макреди.

– Мне было десять лет. Мне захотелось посмотреть, как это происходит. Но я думала, что, поскольку я не католичка, сработает какой-нибудь датчик и лампочка замигает.

– Нет, мы, в отличие от протестантов, новомодными технологиями не увлекаемся, – улыбается священник, прислоняясь к стене. – Честно говоря, я всегда восхищался способностью иудеев жить без исповеди. Кстати, можете передать это вашей маме.

– Передам, пожалуй.

– Видите ли, католик грешит, потом исповедуется, читает несколько молитв, и грех снимается с его души. А иудей, если я правильно понимаю, носит свою вину вечно, как верблюд.