– Или, может, Гринхейвен, куда ты меня запихнул, тоже меня не касается?!

– Сейчас мы говорим не о Гринхейвене! Боже правый, мы говорим о нашей дочери! – Колин проводит рукой по волосам. – Та история произошла восемь лет назад. Я поступил так, как посчитал правильным. Ты, похоже, никогда меня за это не простишь.

– Похоже, никогда, – отвечаю я шепотом.

– Я знаю, – помолчав, говорит Колин. – И сожалею.

– Я тоже.

Он протягивает руки, я позволяю ему меня обнять и отстраненно удивляюсь тому, до чего хорошо мне знакомо его тело. Даже после развода оно для меня как страна, где я бывала в детстве и куда теперь вернулась.

В глаза бросается то, чего раньше не было, но ноги уверенно стоят на родной почве.

– Я никогда не хотел причинять тебе боль, – бормочет Колин, уткнувшись лицом в мои волосы.

Я собираюсь сказать ему то же самое, но говорю совсем другое:

– А я никогда не хотела тебя любить.

Колин удивленно отстраняется, и на его лице появляется жестокая улыбка.

– Все дело в том, – он дотрагивается до моей щеки, – что я прав и ты это знаешь, Рай. Вера заслуживает лучшего.

Наконец-то до меня доходит, зачем мой бывший муж ко мне явился: не для того, чтобы помириться со мной, а для того, чтобы забрать мою дочь.

Я вдруг вспоминаю, как когда-то давно я иногда будила его среди ночи и задавала какой-нибудь глупый вопрос, например: «Ты что больше любишь: сладкий попкорн или арахис в глазури? Какой у тебя любимый день недели?» Я как будто готовилась к викторине для молодоженов. Колин обычно накрывал голову подушкой и спрашивал, зачем мне это нужно. Теперь я понимаю зачем. Я запасала информацию, как белка – орехи, чтобы почувствовать себя хоть немного увереннее. Да, я не знала, что мой муж спит с другой женщиной, зато знала, что он предпочитает яичницу-болтунью. Что от запаха обойного клея у него кружится голова. И что, если бы ему представилась возможность выучить новый язык, он выбрал бы японский.

Скоро и Джессика все это узнает. Она заберет не только моего мужа, но и мою дочь.

«Вера заслуживает лучшего», – сказал Колин.

Я тоже, думаю я.

От мысли о том, что я могу не удержать своего ребенка, у меня замирает сердце."

"В следующую секунду я вдруг ощущаю в себе силу, которой хватило бы, чтобы сдвинуть гору. Мне ничего не стоит одной рукой убрать с дороги всех, кто сует нос в мою частную жизнь.

Я унесу Веру туда, где никто не будет трогать ее, когда она проходит мимо, подбирать ворсинки с ее свитера или рыться в ее мусоре.

Сейчас я чувствую себя достаточно сильной, чтобы признать: я хорошая мама и все делаю, в общем-то, правильно. И уж тем более я в состоянии впервые в жизни захотеть, чтобы Колин ушел.

– Знаешь, – говорю я, – если бы Вера сказала мне, что небо оранжевое, я бы об этом задумалась. Раз она говорит, значит есть причина.