По странному совпадению именно такие мужчины часто выглядят как покорители вселенной, дерзкой стопой попирающие черепа врагов.

Никита не мог не согласиться на мольбы жены.

И тем не менее это случилось.

– Ну что ты, зая, – удивленно сказал он, наливая себе пятую порцию бренди. – Богданчик же попросил. Не можем мы уехать.

Анжела ошеломленно уставилась на мужа. Он что, только что отказал ей?

Она запоздало сообразила, что нужно было не плакать ему в пиджак, а взять за воротник и поставить перед фактом: план меняется, и слушать они будут не Богданчика, а ее.

Нельзя отходить от традиционных методов воздействия. А сейчас уже поздно отыгрывать назад. Раз в год на Никиту находил неведомый стих, и он решал, что будет принимать решения «на том простом основании, что я мужчина», как говорил слесарь Гоша. За Гошей это подхватили люди, в подметки не годящиеся слесарю по душевным и прочим качествам. Нет, к Никите это, конечно, не относилось… Но иногда, когда муж начинал проявлять характер, Анжеле хотелось влепить ему хорошую оплеуху и напомнить, кто в их паре на самом деле носит штаны и командует парадом.

Никита начал пить, едва выйдя из-за стола. Грегорович, верный своим замашкам, вместо привычной Никите водки или хотя бы коньяка предложил гостям шампанское. Спорить с Богданом Вороной не осмелился. Но, едва улизнув, нашел Кешу и выцыганил у него бутылку бренди. «Эх, собутыльников толковых нету! – пожалел он, опрокидывая первую рюмку. – Ангел мой! Может, со мной за компанию?»

Отлично знал, поганец, что Анжела капли в рот не берет. Во-первых, для фигуры вредно, во-вторых, хоть у одного из них двоих должна быть трезвая голова на плечах.

– Мужская дружба – великое дело! – вещал тем временем раскрасневшийся Никита. – Ты же должна понимать, зая. Хоть у вас, женщин, такого и нет.

Анжела понимала, что Никита видится с Грегоровичем три раза в год на концертах, а в остальное время они с удовольствием пересказывают друг о друге самые грязные сплетни. А заодно выдумывают новые. Никите, положим, воображения не хватит, а вот с Богдана станется сочинить любую гнусность.

Рука Анжелы непроизвольно потянулась к сумочке.

Фотографии там уже не было. Когда она только нашла ее в кармане Никитиного пиджака, то первым побуждением было разорвать в клочья, вторым – выколоть глаза человеку на снимке, а третьим – спрятать и унести, зарыть в землю, сверху придавить могильной плитой, словно человека хоронишь.

Но она тут же сообразила, что муж хватится фотографии.

И тогда Анжелу охватил страх. Будто в лицо плеснули ледяной водой. Капли страха потекли по плечам, по спине. Казалось, даже одежда пропиталась холодным мокрым ужасом."

"Возвратить фотографию в карман пиджака она не смогла.