Вышли к своим мало того что измученные и грязные, как чумички, так ещё и вшивые с ног до головы, тело до крови расчёсано. Даже не знаю, что хуже: холод, голод или вши. Так что спасибо вам, прачкам, за труд. Без вас мы пропали бы.

Игорь говорил спокойно, не стесняясь, как зрелый мужчина, которого трудно смутить грязью военного быта, без удобств, без мытья, без нормальной постели, с коптилкой вместо лампы и котелком в вещмешке. Перед ним я чувствовала себя не ровесницей, а пионеркой-несмышлёнышем, случайно оказавшейся во взрослой компании.

— А знаешь что? — Я посмотрела на его гимнастёрку с потёртым воротом.

 — Я тебе сейчас смену белья принесу, а ты у нас в палатке переоденься. А твоё я в стирку отправлю. — Мне так хотелось сделать для Игоря что-нибудь хорошее, что я почти взмолилась: — Пожалуйста, не отказывайся. Я тебе самое новое выберу.

— Хорошо. — Он покорно пожал плечами и опустился на скамью, сколоченную у входа в жилую палатку.

Я понеслась в бельевую и, ничего не объясняя, зарылась в кучу одежды, уже разложенную по упаковкам. Размер я знала на глазок. Не то, не то, опять не то. Вот! Я достала прекрасную почти новую гимнастёрку и прижала к груди.

Взгляд зацепился за рукав, почему-то подшитый серой нитью. В мирное время подобное считалось бы браком и швея получила бы нагоняй. Но я, напротив, подумала, что неправильно подшитый рукав словно посылает привет от далёкой портнихи, у которой просто закончились зелёные нитки, а план сдавать было надо. Наверняка она, как мы все, думала о том, кто станет носить форму, сшитую её руками. Думала и желала ему остаться в живых.

Ожидая меня, Игорь наблюдал, как весенний ручеёк крутит в своей стремнине сухие сосновые иголки.

— Вот, принесла. Переодевайся.

Он придержал меня за руку:

— Погоди, не торопись. Давай посидим. Лучше расскажи, как ты сюда попала.

— Обыкновенно. Отправили в эвакуацию, и я умудрилась отстать от поезда. Немного пожила у подруги, поработала на железной дороге, а потом меня взяли в полевой прачечный отряд. Как видишь, ничего интересного.

Я сказала и удивилась, что огромный год, вместивший в себя бездну войны и горя, уложился в несколько коротких предложений. Я не стала упоминать о родителях, потому что боль от их потери была равносильна тому, как сунуть руку в огонь, чтобы посмотреть на обожжённые пальцы.

Больше всего на свете мне хотелось расспросить Игоря о Москве, о школе, обо всех наших.

— Игорь, про кого из наших ребят ты знаешь? Я писала Тане, но письмо не нашло адресата. Неужели всех эвакуировали?

Я случайно задела Игоря за забинтованную руку, и он слегка поморщился от боли, но тут же улыбнулся:

— Таню я видел перед отъездом. Она сказала, что их семью эвакуируют в Мордовию, но она обязательно сбежит по дороге и уйдёт в армию.