Я металась по дому из угла в угол и продолжала в уме вести бесконечный диалог с несуществующим собеседником. Стараясь перебить злые мысли, я схватила книгу, но едва прочитала несколько строчек, как поставила её обратно на полку. Начала подшивать юбку — игла проткнула палец чуть не насквозь. Я сунула палец в рот, чувствуя на губах солоноватый привкус крови. На фронте никто не спрашивал, веришь ты в Бога или нет. А сколько крестиков мы находили в карманах гимнастёрок! Мы с девушками складывали крестики в жестяную коробку из-под патронов, понимая, что каждый означал одну потерянную жизнь: с крестиками расставались лишь в случае смерти. Интересно, те, погибшие за Родину, по рангу всяких липкиных тоже считаются социально чуждыми элементами? Почему, скажите на милость, партия и комсомол боятся зажжённой перед иконой свечи или запаха ладана?

Вопросы стучали мне в виски, будоража мысли и чувства.

Я подошла к окну и задумалась, до мельчайших подробностей представляя себе комсомольское собрание, столик с кумачовой скатертью, портрет Сталина на стене, гневные взгляды друзей и дружно поднятый частокол рук: «Кто за то, чтобы исключить Евграфову из рядов Ленинско-Сталинского комсомола? Принято единогласно».

Когда меня ставят перед выбором, я всегда долго мечусь между «за» и «против». Терпеть не могу эту черту характера, но ничего не могу с собой поделать. Но на комсомольском собрании мне совершенно точно придётся ответить, с кем идти в ногу.

Я налила в кружку остывшего кипятка и жадно выпила, не потому что хотела пить, а чтобы потянуть время на размышления. Если выгонят из комсомола, то можно забыть об институте и о хорошей работе. На маму на заводе все будут показывать пальцем и шептаться за спиной, что её дочку лишили членства в комсомоле. Потом соберут партсобрание, и маме в лучшем случае объявят выговор и заклеймят позором за воспитание дочери.

От разложенной по полочкам перспективы я сжала губы так, что прикусила край чашки. На минном поле вместе с Володей и Асланом мне было куда легче: позади наши, впереди враги, оступаться нельзя — надо идти след в след: всё предельно ясно и чётко. Если вдуматься, то я и сейчас стою на минном поле и не знаю, куда поставить ногу. Что мне тогда говорили ребята: «Держись, Ульяна, не сдавайся. Мы рядом!»? Милые мои, вы и сейчас рядом.

И вдруг я вспомнила про отца Макария и Гришеньку, убитых фашистами. Они свой выбор сделали и никого не испугались, а я дрожу от мысли об исключении из комсомола, причем боюсь до полной одури, как не боялась в разведке. Не должны свои бояться своих. Не должны! И отец Макарий с Гришенькой тоже были тут, со мной. И баба Лиза, которая молится за меня.