Наша прачечная теперь работала круглосуточно, и нам с Ленкой досталась ночная смена. Корыта стояли на улице в зыбком освещении лунного света, создающего иллюзию тревожного покоя, готового в любую секунду взорваться от команды к общему сбору.

Наши руки так привыкли к работе, что мы стирали на ощупь, в тёмной от крови воде. Мои пальцы нащупали что-то твёрдое, и я вытащила наружу плоский латунный портсигар, набитый разбухшим табаком. Нам иногда попадались предметы, не найденные в карманах солдатами. Самыми частыми находками оказывались фотографии родных, положенные поближе к сердцу.

Следом шли зажигалки из патронов, алюминиевые ложки, а однажды в корыте Оксаны всплыла на поверхность жёлтая резиновая уточка.

— Уточка! Уточка! — не своим голосом закричала Оксана, и все прачки побросали работу и сгрудились вокруг Оксаны. От вида милой довоенной игрушки, колышущейся посреди кровавой пены, на глаза наворачивались слёзы тоски по тому далёкому, родному уюту, что каждая из нас оставила в прошлом. Наверное, подобная уточка имелась у каждого советского ребёнка и не представляла бы из себя ничего особенного, если бы не была приветом из мирного времени.

Мы с девчатами передавали уточку из ладони в ладонь и представляли, как жалеет о потере тот, кто прихватил игрушку на память о доме и тёплых детских ручонках сына или дочки.

Я очнулась от своих мыслей, когда достирала последнюю рубаху, и посмотрела на Ленку.

— Давай выливать корыто.

— Давай, — равнодушно произнесла Ленка и по своему обыкновению крепко сомкнула губы. Я знала, что больше от неё не последует ни словечка. Ленка подчерпнула ведром воду из корыта и вдруг остановилась.

— Я забыла сказать, что тебя спрашивал легкораненый. Сказал, что в медсанбат кого-то из твоих знакомых привезли.

— Что? — Я с размаху бросила выжатую рубаху в таз и уставилась на Ленку. — И ты молчала?

Та дёрнула плечом:

— С кем не бывает.

Я заставила себя проглотить слова, которые рвались наружу, и схватилась за край корыта. Если бы Ленка не помогла, то я вылила бы его одна, столько сил придала мне злость. В виски колотила мысль: «Кто там в медсанбате? Кто?»

Я кое-как раскидала бельё на верёвки и, не переодеваясь, скорчилась на скамейке перед казармой.

Когда работаешь, всегда жарко, а сейчас спину и шею охватил озноб от утренней прохлады. Тяжёлые веки мягко давили на глаза, клоня ко сну. Но спать нельзя, иначе проспишь окончание комендантского часа, чтобы побежать в медсанбат. Со стороны реки на Лапино наползали молочно-белые клочья тумана, и воздух пах сыростью с примесью запаха свежескошенных трав и фронтовой гари. Кое-где над деревней поднимались дымки из труб.