Злость и досада, ещё минуту назад клокотавшие в груди, тихо растаяли, уступив место ледяной решимости и почти… облегчению. Путь был выбран. Обратной дороги не было.

Внезапно я резко поднял голову, глаза загорелись холодным огнем. Мысль, как искра, пронзила сознание.

— Дмитрий Борисович, — произнес я медленно, вылавливая стремительную идею, — а что если завтра… министр иностранных дел граф Нессельроде… публично, с привлечением прессы и дипломатического корпуса… объявит английскому послу, что Его Величество и я… в духе христианского милосердия и дабы избежать ненужного кровопролития… даем им последнюю возможность? Отозвать вызов без малейшего урона своей репутации и благополучно отбыть на родину.

Граф Васильев замер, его острый ум мгновенно начал просчитывать ходы. Он поднял палец:

— Развивай, Пётр. Развивай мысль. Каков будет их отклик?

— Что подумают эти спесивые островитяне? — я усмехнулся. — Первое: испугался! Трусит русский медведь! Второе: это придаст им крылья наглости и укрепит в желании драться. Они воспримут жест милосердия как слабость.

Дмитрий Борисович вскочил с кресла, его взгляд, горящий пониманием, устремился куда-то вдаль, будто он видел разворачивающуюся партию на невидимой шахматной доске.

— И тогда… — продолжил он с нарастающим восхищением, — они окончательно становятся зачинщиками! Стороной, которая сама требовала крови, настаивала на поединке, отвергнув великодушное предложение! А мы… — его голос стал театрально-скорбным, — лишь с глубочайшей неохотой, уступая натиску их бесчестного упорства и дабы не уподобиться им в жестокости… соглашаемся на дуэль! Мы — благородные жертвы обстоятельств, спровоцированных англичанами во главе с их наглым послом! — Он резко обернулся ко мне, ткнув пальцем в воздух: — И обязательно при народно! С иностранными корреспондентами! Пусть весь свет знает их подлинное лицо!

Граф Васильев расхохотался, но в смехе звучало искреннее изумление.

— Боже мой, Пётр! Да ты… стратег от Бога! Такую шахматную комбинацию выдумать! — Он схватил меня за плечи, глаза сверкали. — Завтра же — на аудиенцию к Государю! Нет, чёрт возьми, я сам поеду с тобой! Этому плану — быть!

С трудом пережив ночь, едва забрезжил рассвет, мы с Дмитрием Борисовичем уже мчались в Зимний дворец. Нетерпение гнало колеса кареты. В приемной императорского кабинета адъютант, завидев нас, хотел было напомнить о протоколе, но, встретив наши решительные взгляды, императорский перстень на моём пальце, лишь коротко кивнул и скрылся за тяжелой дверью. Он вернулся почти мгновенно.

— Прошу вас, господа. Его Величество ожидает.

Удача: вторник — день доклада Бенкендорфа. Граф и цесаревич Александр Николаевич уже стояли на привычных местах у карты империи.