С остервенелой настойчивостью начала искать она выходы на Кирилла. Он — младший брат — единственный, кто мог связать ее с Максимом. Получить доступ к аудиенции Кирилла Алексеевича было очень непростым делом. И аким-то чудом все же добившись с ним встречи, она скомкано и бессвязно начала доносить до него, что когда-то очень давно семнадцать лет назад в студенческие годы… Когда до Кирилла, наконец, дошла суть, он так же долго, как и много лет назад злорадно громко смеялся, приговаривая:

— Ну Макс! Ну Макс и придурок!

Потом, успокоившись, он без грамма сочувствия холодно и сухо Маринке заявил, что даже если это действительно так, как она утверждала, то какое ему вообще могло быть дело до ублюдка Макса. Она чуть ли не ползала в ногах, умоляла, сообщить все-таки отцу Сергея, или просила хотя бы дать ей денег взаймы. Сердце бывшего лирика-романтика слегка дрогнуло, и он обещал подумать.

Не ради помощи, а больше ради злорадства сообщить интересную радостную новость старшему брату он все же поспешил. Поиздеваться не терпелось.

— Макс! Знаешь, кто ко мне сегодня заходил? — Кирилл был в замечательном настроении. Он кричал через океан. — Маринка, помнишь, студентка твоя? Ну, как не помнишь? Ты ее шпилил. Или ты многих шпилил? Да-а-а, девочка уже не та, конечно, но, в принципе, еще ничего так, — смеялся он.

Брат был хмур, ему не нравился этот разговор. По истечении многих лет это был не самый лучший эпизод его жизни все же. А последующая информация выбила землю у него из-под в прямом смысле. Он тихо присел, слушая:

— У нее пацан от тебя, Макс. Она деньги требует. Макс! Дашь? Он сидит, Макс! Пацан твой сидит. Малолетка! За разбой и грабёж! Ну как, Макс? Готовь бабло, папаша.

У Максима пересохло во рту, руки дрожали:

— С чего ты взял, что он мой? Это еще доказать надо, — пошел он сразу в отказ. — Она же не только со мной… была. Шлюшка институтская. Может, это развод, — еле ворочая языком, он опасливо оглядываясь, слышит ли еще кто их разговор."

"— Да, я ей так же сказал, — рассмеялся Кирилл. — Не пойми ведь чей ублюдок. Ходит попрошайничает. Развелось тут зеленых сопляков-отморозков. Я так считаю: «Набыдлячил — пусть свое мотает». Что уж заслужил мразь, то заслужил. Макс, ты не переживай, — похохатывая, решил вдруг успокоить его Кирилл. — Я ж не такое гнилье, как ты. Ты ж мне брат! Не гони. Расслабься. Никто не узнает. И матери не скажу, и твоим — ни слова. Я — могила. С кем не бывает, Макс, — он снова весело заржал.

Кирилл долго еще улыбался, растекаясь в сладостном удовлетворении от осознания страха и беспомощности старшего брата, повторяя себе под нос и ухмыляясь:

— Ох, Макс. Ну, Макс. Ну, Макс ты и придурок.

Постепенно эйфория спала, уступая место лирической задумчивости.