Я подсчитываю комплиментарные прилагательные, которыми мама щедро награждает моего друга, и понимаю, что работают они ровно в противоположную сторону. Мягко освобождаюсь из ее обманчиво ласковой хватки.

Говорю:

– Голова болит. Я полежу пока. В пять уйду.

– Хорошо, зайка.

В дверях я разворачиваюсь:

– Мам, а папа тебя поздравил?

– Ну как будто ты нашего папу не знаешь, – фыркает она, наливая себе воду в высокий стакан, – у него нет выходных и праздников. Вечером пришлет два букета после пятого напоминания от помощника.

Я киваю и ухожу в комнату.

Ложусь на кровать и поворачиваюсь лицом к окну, подтягивая колени к подбородку.

Смотрю на серое небо. Вспоминаю, как Ярик обнимал меня со спины. Как испугался кота. Как гладил по спине и как целовал. Горячая слеза выскальзывает из глаза и пересекает переносицу. Сердито тру лицо рукавом старой толстовки. Не буду больше плакать! Не о чем. Ничего ужасного не произошло. Поцеловались, поругались, подумаешь. Мои ожидания – это мои проблемы, верно? Нафантазировала себе какие-то воздушные замки. Как будто не видела армию поклонниц Шмелева и то, что ему глубоко плевать на всех вместе и на каждую в отдельности.

– –Ненадолго засыпаю, потому что голова и правда болит. Открываю глаза без двадцати минут пять. Проверяю телефон и там, разумеется, ничего. Глупо ждать, что он что-то напишет. Мне же не стоит делать это первой? Я ведь не виновата? Или, наоборот, только я и виновата?

Натягиваю на голову капюшон и опускаю его до самого подбородка. Приглушенно рычу в мягкую ткань. Потом резко срываю ее с себя и швыряю в угол комнаты. Не собираюсь поднимать! Пусть валяется! Пусть вокруг будет такой же бардак, как в моей голове!

Соскакиваю с высокой постели и иду к шкафу, не включая свет.

Небо подернуто зарождающимися сумерками, и от этого все вокруг становится загадочным.

Что делать, если вся моя одежда меня бесит? А те несколько вещей, которые мне действительно нравятся, мы покупали вместе с Яриком, и я не хочу их надевать просто из принципа?

Ладно. В итоге натягиваю новые джинсы, топ и клетчатую рубашку, плевать, что это все плотно ассоциируется со Шмелевым. Это теперь мое.

Успеваю быстро подкраситься, и тут звонит домофон. Иду в коридор и сразу открываю.

– Не спросишь, кто это? – мама выглядывает из кухни. Один глаз накрашен, в руках тонкая кисть и круглое зеркало.

– Там шипит все, не разберу ответ в любом случае. Это Долин."

"– Надо вызвать мастера починить наш видеодомофон, – вздыхает она.

– Десятый раз уже об этом говоришь, – меланхолично выдаю я и начинаю обуваться.

Мама неодобрительно окидывает меня взглядом. Игнорирую, хоть по привычке внутренне сжимаюсь. Так всегда происходит, когда меня вышибает из роли примерной дочери.