Говорит едва слышно и смотрит при этом в сторону:

– С тобой я бы хотела сидеть на последнем ряду.

Гребаные фейерверки взрываются в моей голове, и искры летят по всему телу. Шальная улыбка на моем лице наверняка делает меня похожим на идиота. И когда Гольцман наконец смотрит на меня, свет в зале гаснет.

Снова чувствую это притяжение, которое выбивает из головы все разумные мысли. Дурак, надо было брать билеты на последний ряд. Выпендрился, показал себя джентльменом. А намерения у меня теперь отнюдь не джентльменские. Но я заставляю себя притормозить.

Разворачиваюсь к экрану и набиваю рот попкорном. Может, это меня хоть как-то сдержит. Потому что, кроме прочего, я все же понимаю – Женю нельзя просто целовать, ничего не решая. Она же жилы рвет за то, чтобы все было правильно.

Но не бросать на нее взгляды примерно каждые десять секунд я не могу.

– Смотри фильм, – шепчет она, в очередной раз поймав меня с поличным.

Я киваю и протягиваю ей ведро с попкорном. Она медлит. Тогда я беру несколько штук и подношу к ее губам. Не отрывая от меня взгляда, она открывает рот и берет еду, еле касаясь моих пальцев. Но меня передергивает от волны мурашек, которые летят с затылка вниз по спине. Как и в прошлый раз, когда кормил ее круассаном. Слишком интимный жест. А для Жени, с ее сложными отношениями с едой, особенно. Вижу в этом какое-то безграничное доверие.

Снова заставляю себя отвернуться к экрану. Не буду ее целовать. Нельзя. Надо сначала подумать. Черт, Ярик, сосредоточься!

Рассерженно тру лицо, запускаю ладони в волосы, в очередной раз навожу там беспорядок.

Втыкаю в боевик. Одна минута, вторая, третья. Напряжение наконец отпускает, а сцена драки увлекает. Герои на экране месятся красиво и максимально жестоко. И на очередном лютом кадре, когда актер картинно отлетает назад от выстрела гранатомета, издаю громкий смешок.

Женя удивленно поворачивается:

– Ты смеешься?

– Ну да. Смешно же.

– Что человека убили?

– Нет. То, как его убили. Это же кино, Жень.

Она фыркает и качает головой.

Кто-то шикает на нас с ряда сзади. Гольцман жутко смущается, а меня это смешит еще больше.

Наклоняюсь к ней и шепчу:

– Это же сильно утрировано.

– Тихо ты.

– А то что?

Женя поворачивается ко мне и возмущенно вздыхает. Ловлю ее дыхание и натуральным образом дурею. Подаюсь вперед и целую. Ее губы чуть подрагивают, и вся она едва ощутимо дрожит, заражая этим и меня. Но отвечает. Черт, как же она отвечает.

Отстранившись, я упираюсь своим лбом в ее и шепчу:

– Соленая.

– Ярик…

Этот момент мог бы быть идеальным. Наверное, он таким и был. До той секунды, когда телефон на ее коленях завибрировал, и я машинально опустил взгляд на загоревшийся экран и сообщение от Антона.