Наш взводный никогда не стеснялся прислушаться к его мнению. Но на тот момент он валялся под капельницей и подставлял задницу под уколы в военном госпитале в славном городишке Шинданд, а подменявшему его остолопу и романтику войны хотелось подвигов.

– Времени мало, – молвил он, бросив взгляд на часы. – Нам еще боевой листок выпускать.

Костяна аж перекосило.

– Давайте хоть трех бойцов пошлем «жалом поводить», – с трудом сдерживая рвущийся из души мат, попросил он.

– Не ссы, Буторин, – весело ответил бравый воин и, достав их кобуры совершенно бесполезный в бою ПМ, решительно скомандовал: – За мной!

Мы прошли вглубь не более сорока метров, и оказались между двумя пологими скалами, когда по нам открыли с двух сторон огонь, справа, судя по звуку, из «ручника» и, хрен его знает, из чего-то автоматического слева.

Хорошо, что у этих ребят гранат не оказалось.

Костя, все мгновенно просчитав, с криком: «В укрытие, рассредоточиться!», нырнул за камни, успев по ходу пьесы сбить с ног застывшего в позе статуи рабочего и колхозницы замполита, и открыл огонь. Разбивший нежное личико о камушки Худенцов, быстро-быстро перебирая конечностями, прополз несколько метров и спрятался за массивной фигурой раненого в первые секунды боя Влада Подойницына, пулеметчика первого отделения.

Так и валялся там, булькая что-то среднее между «За Родину, за Сталина!» и «Ой, мамочки!», и даже не попытался перевязать раненого или присоединиться к общему веселью, сука политическая.

А я? А я бросился бежать к выходу из ущелья. Костя дико орал мне вслед, перекрывая шум боя.

Почему я повел себя именно так? Многие потом этим интересовались, да и сам я не раз себя спрашивал. И не мог дать ответа.

Много позже, повзрослев и поумнев, надеюсь, я понял, что все дело в страхе.

Именно страх и понимание неизбежно подкрадывающегося «шандец, приплыли» всегда заставляли меня поступать непредсказуемо для чужих, своих и самого себя в первую очередь.

Я несся, буквально обгоняя собственный визг, и если б кому-нибудь в этот момент пришла в голову светлая мысль достать секундомер и засечь время... Мне бы точно торжественно вручили почетную грамоту и кубок. Впрочем, свой главный приз в этот день я все равно выиграл."

"Как мне удалось вскарабкаться наверх по почти вертикальной стенке, сам не пойму.

Видимо, гнал все тот же страх, как отца Федора из «Двенадцати стульев», или помог запредельный выброс адреналина. Так или иначе, сопя, потея, плача и переходя от ужаса к дикой ярости, я умудрился подняться на вершину и оказался над карнизом, с которого велась стрельба, в каких-то трех метрах. Прямо подо мной один «дух» вел огонь по нашим из ручного пулемета, а второй, не то убитый, не то тяжело раненый, валялся на камнях, в обнимку с винтовкой.