– Откуда ты знаешь о принцессе? – процедил он.

– Об этом полгорода судачит, – бросила она небрежно.

Музыка вынудила его сделать небольшую паузу в беседе. Когда они снова оказались достаточно близко друг к другу, Ковин предупредил:

– Имей в виду: станешь проблемой – кости переломаю.

– Пытаетесь убедить меня в вашей жестокости? Это лишнее.

Шаг назад, два вперед, соединили руки и вновь приблизились друг к другу.

– Вас, кападонцев, нужно всех истребить. Вы – грязный тупой скот.

Разум твердил, что не стоило придавать значения этим словам, но в душе все жгло от гнева:

– Главное животное здесь вы, Ковин, – выдохнула она.

Танец закончился. Следуя этикету, партнеры поблагодарили друг друга поклоном и реверансом.

Элейн прожигала взглядом Ковина, а тот, чуть сощурившись, разглядывал ее лицо.

– Ты могла уйти по-хорошему. Но не теперь, – убийственно спокойно произнес он.

– Нет, – покачала она головой. – По-хорошему я не ушла бы.

Едва закончился танец, Ковин молча подвел Элейн к матери. Он и Донун оставили своих партнерш, найдя важную тему для обсуждения наедине. Оддин тут же подошел к дамам с двумя бокалами яблочного пунша и настойчиво поинтересовался, о чем говорили Элейн и Ковин. Она колюче посмотрела на него:

– Напомнил, что кападонец убил твоего отца. Что с ним было бы, узнай он, что не просто кападонец, а мой отец?..

Она бросила взгляд на госпожу Торэм и смутилась. Все-таки они говорили о главе их семейства. Элейн до сих пор не обсуждала этого с матерью Оддина и не знала, как та относилась к супругу.

Госпожа Торэм подняла подбородок и обвела взглядом гостей, будто желая убедиться, что никто за ними не наблюдал. Затем, являя собой образец сдержанности и любезности, тихо сказала:

– Мой покойный муж и Ковин сделаны из одного теста. Поверь, дитя, никто, кроме Ковина, о его кончине не горевал.

Она наконец взглянула Элейн в глаза:

– После семнадцати лет в доме родителей, где меня постоянно поучали и ограничивали во всем, после четырнадцати малоприятных лет брака, я наконец почувствовала себя свободной… Пока не явились благодетели, чтобы помочь несчастной вдове, – добавила она будто бы самой себе, скривилась и посмотрела в сторону, где стояли Ковин и Донун. – Я стала сама себе хозяйкой. Поэтому все, что сделал твой отец, – освободил меня от мужа-тирана. Благодарить за это было бы неправильно, но и винить не в чем.

Все трое замолчали, глядя в разные стороны. Было что-то странное в том, чтобы чувствовать себя центром маленькой трагедии, когда вокруг бурлит праздник.

– Значит, это – тот самый Донун, который якобы не получал присягу моего отца? – уточнила наконец Элейн. – Тот самый Донун, который отправил Ковина в Думну?

Оддин утвердительно промычал.