Что ж, тем хуже для нее.

Рейнло знал: настанет время, когда Антония пожалеет, что так опрометчиво согласилась соединить с ним свою жизнь. Но он не собирался ее отпускать. Когда-то Антония могла ускользнуть от него, но упустила свой шанс.

Николас попытался собрать слабеющие силы. Он должен был сказать Антонии, что отныне ничто не заставит его расстаться с ней.

— Как… с женой.

Эта женщина укротила его. Теперь ей предстояло превратить беспутного повесу в почтенного женатого мужчину. Рейнло охватило нетерпение.

— Николас… — чуть слышно произнесла Антония, но не отняла руку. — Не давай обещаний, о которых ты, возможно, пожалеешь, когда придешь в себя.

Знала бы она, что в эту минуту его рассудок был ясен, как никогда. Бесшабашный маркиз Рейнло обрел, наконец, себя. Стараясь заглушить нестройную симфонию боли, он сжал руку Антонии. В действительности то было лишь слабое движение пальцев, но Николас вложил в этот жест всю свою страсть, всю решимость.

— Выходи за меня.

На лбу его выступил холодный пот. Рана горела так, словно сотня дьяволов пронзали его бок своими вилами. Перед глазами словно натянули серую пелену, Николас с усилием вгляделся в лицо Антонии.

Он считался храбрым человеком, но правда заключалась в том, что жизнь не имела для него особой ценности. Однако в это мгновение ему отчаянно хотелось жить, ибо впервые за много лет существование его наполнилось смыслом. Ему пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы заговорить.

— Люблю… тебя. — Нарастающая боль била в цимбалы, в олове Николаса ревели трубы и гремели барабаны. — Будь… моей женой.

Подступала чернота, могучая, неумолимая, как морские волны. Он не мог противиться ее власти. Но прежде чем темнота поглотила его, он услышал голос Антонии. Сквозь бешеный рев крови в ушах, сквозь боль, раздиравшую его плоть.

— Да, Николас, я буду твоей женой!

Эпилог

Коннемара, Ирландия

Декабрь 1827 года

Монастырская приемная выглядела столь же неприветливо, как и серые гранитные стены этой неприступной обители, единственной уступкой комфорту был скудный огонь в крохотном камине, тепла которого, впрочем, не хватало, чтобы защититься от зимней стужи. Ни цветы, ни подушки не смягчали суровость этой комнаты, украшенной одним лишь скромным деревянным распятием над дверью.

Дрожащая от холода Антония опустилась на один из дубовых стульев, расставленных вдоль стены. Ей оставалось лишь молча наблюдать, как ее муж нервно расхаживает по выложенному плитняком полу, словно разъяренный тигр в клетке.

В напряженной позе Николаса чувствовалась враждебность. Весь день он казался погруженным в себя, замкнутым, отчужденным. Пожалуй, это началось еще раньше, когда Антония уговорила его совершить путешествие в Ирландию.