Но истинным наставником и отцом был он, «железный» Васильич, фанатик бокса и педагог от рождения и по призванию. Что он разглядел в щуплом восьмилетнем пацане, неизменно последнем во всех шеренгах? То ли врожденное упрямство в уголках большого рта, то ли стальной холодок воли в голубых глазах? Через этот спортзал прошли сотни парней, но только Стрижа он любил как сына — ведь своего ему бог не дал.

— Ну все-таки выжил? — спросил Васильич, в упор вглядываясь в лицо Анатолия.

— Цель была, Васильич, — глядя ему в глаза ответил Стриж.

— Трудно пришлось? — спросил тренер.

Анатолий кивнул, на секунду прикрыв глаза. Васильич снова обнял его. Стрижу нестерпимо захотелось разрыдаться на груди этого столь дорогого для него человека. Но мужское самолюбие заставило сдержаться, только ком в горле, да глаза заблестели.

— Ну а у тебя как? Вере Семеновне скоро уже будет год?

— Да, в мае.

Год назад у Васильича умерла жена, всегда привечавшая Толика Стрижова. Чувствовала она, что и муж относился к парню по-особенному.

— Я дом свой на тебя оформил, как умру — твой будет.

— Ты что, с ума сошел, Васильич?

— А, плохо, Толь, — он махнул рукой. — Пойдем, сядем.

Они прошли в угол зала, на скамейку.

— Сердце шалить стало, Толик. А родных у меня нет, сам знаешь.

И Васильич, и Вера Семеновна были из детдомовцев, там и встретились, а потом и жизнь вместе прожили.

— Тебе ведь все равно некуда идти, так что мой дом — твой дом.

Невольно он напомнил, что после смерти бабушки, на шестом году срока Стрижа, ее старшая дочь, тетка Анатолия, продала дом, в котором они жили.

— Не знаю, смогу ли в городе остаться, — сказал Стирж. — Мурай здесь?

Васильич кивнул головой.

— Отлично. Что же он в Фергану не сбежал? — Анатолий горько усмехнулся.

— Мстить будешь?

— Буду! — упрямо сказал Стриж.

— Я и не сомневался. — Васильич тяжело вздохнул. — Другой бы отговаривать стал, но я-то тебя знаю. Так что…

Он помолчал, а потом перевел разговор на другое.

— Тебя Ванька Кротов должен был встретить, да час назад звонят из больницы: какие-то придурки его с трассы выкинули. Сломался весь — рука, ребра. Хорошо еще, позвоночник и голова целы. Лежит сейчас на растяжках в травматологии, ну, сам знаешь, на третьем этаже.

— Меня и без него встретили.

И Стриж коротко рассказал про пальбу у зоны. Васильич, выслушав, только кивнул головой.

— Цыпа уже два года, как на игле сидел. Говорят, что он много задолжал Мураю и ему включили «счетчик».

Так что у него не было выбора — или он тебя шлепнет, или его.

Страшная это была штука — ""включенный счетчик"". Проценты набегали за каждый просроченный день, да не пять, и не десять. Через месяц должник мог считать себя покойником или рабом кредитора, через год его не спасло бы все золото мира.

— Плохо ты о Цыпе думаешь, а зря.