Что в моих силах, сделаю, раненого обихожу не хуже, чем в госпитале ему будет.

Я помялся:

– Как звать-то вас?

– Парфентием батюшка с матушкой при рождении нарекли.

– А деревня как называется?

– Простое, чисто русское у нее название – Зайцево. Не забудешь?

Я засмеялся:

– Нет, конечно. Перекусить чего-нибудь не найдется у вас?

– Найдется, как не найтись. Вот старый дурень – разговоры тут с вами разговариваю, а накормить забыл."

"Дед засуетился, вытащил из русской печи чугунок еще теплой картошки, принес ломоть соленого сала, кусок зачерствевшего хлеба. Руками развел:

– Хлеб пеку раз в неделю, поскольку один в деревне проживаюсь, так что извиняйте – нету другого покамест.

Мы поели картошечки с салом да луком, запили отваром шиповника. Заварки чайной у деда давно уже не было – с той поры, как в соседней деревне разбомбили сельмаг.

После еды разомлел я, прилечь потянуло. Да нельзя – документы надо своим передать, а для этого – еще и через линию фронта перейти. Так не хотелось из дома дедова уходить, как вроде гири на ногах держат. Однако надо спешить. Я подошел к «Сидорову». Он на ухо мне сказал пароль, который надо назвать в штабе армии.

– Ну, Петр, удачи тебе. Не дай себя убить, очень прошу – перейди фронт. Пусть в штабе знают – где, что и как.

– Постараюсь. Ты выздоравливай только.

Я взял автомат и вышел, провожаемый дедом. А дальше – в лес.

Шагалось без груза значительно легче, только автомат висел на плече да две обоймы в карманах. Непривычно без формы: боец не боец – партизан ли, дезертир? И документов нет никаких.

Чистый лесной воздух, пьянящий смолистыми ароматами, резко обострил чувство голода. Я с жадностью присматривался к кустам – вдруг съедобные ягоды встретятся? Специально-то искать не время! Как назло, чаще всего попадались черные, блестящие – несъедобные. На солнечных пригорках встречалась душистая земляника, реденько алевшая среди травы на южных склонах. «Ничего, доберусь до своих, наемся» – подбадривал я себя. Главное, жив, жив, черт побери! И документы ценные надежно спрятаны. Правда, еще исхитриться надо – переправить «Сидорова» и бумаги куда надо. Настроение – на подъеме.

А прифронтовая полоса с каждым часом – все ближе. Надо смотреть в оба – нелепо сейчас на мелочи провалить задание. Чувство ответственности за операцию, исход которой теперь зависел от меня, не позволяло расслабляться.

За два дня – где пешком, где ползком, а где и бегом – я добрался до передовой, вернее, до второй линии немецких траншей. Устал сильно – не по дороге идти пришлось – лесом да оврагами. И скрываться все время приходилось.

Дождался ночи, пополз к траншее. Наудачу она пустая оказалась. Перебрался по-пластунски до первой линии, замер, прислушиваясь.