— Две линии пересеклись в одной точке, — математически сформулировал Сырцов.

— Как гневно писал в тридцатых годах о шпионе Сергей Михалков: ""На перекрестке двух дорог им повстречался враг"". Враг будет разбит, Жора?

— Победа будет за нами, — автоматически закончил фразу Сырцов. Мерзавец Варицкий и дурак Артем назвали одно и то же место.

— А великолепный Тоша указал и время каждодневного сбора, — дополнил Виктор. — Но ведь такая скотина, что безоглядно верить ему никак нельзя.

— Но и не верить нельзя, — сказал Сырцов. — Скорее, недопустимо.

— Когда решил идти?

— Сегодня.

— Не торопишься?

— Тороплюсь. Но все равно опаздываю.

— Я с тобой, Жора, а?

— Сегодня разведка. Только разведка, Витя. А в разведке двое вместо одного — двойная опасность. Так что побереги меня.

— То есть не идти с тобой, да? — понял Кузьминский.

— Как догадался? — в шутливом недоумении восхитился Сырцов и вдруг совсем спокойно и добро предложил: — Пойдем, Витя. Я тебя домой отвезу. Ребятки мой драндулет здесь поблизости оставили.

— А что мне дома-то делать?

— Отдохнешь, поспишь.

— В половине-то девятого! — возмутился Кузьминский.

"

"""Гранд чероки"" нахально устроился во внешнем дворе барской усадьбы, где ныне заседали когда-то единые, а нынче расползшиеся по многочисленным, враждующим друг с другом организациям, еще недавно советские, а теперь русские писатели.

Они полюбовались чуток темно-синим красавцем, а потом бесцеремонно влезли в него и помчались по Садовому к Мещанским.

Контраст меж празднично сияющей и глубокой синевой ""гранд чероки"" и облезло белым двенадцатиэтажным бараком-домом Кузьминского был настолько разителен, что Сырцов недовольно пробурчал:

— Ты бы, Витёк, квартирёнку поменял.

Доплатил и поменял. Не бедный же.

— Некогда, — вздохнул Кузьминский, выпрыгнул из джипа, в последний раз обернулся к Сырцову: — Я буду волноваться, Жора.

— После двенадцати.

— Что после двенадцати?

— Волнуйся после двенадцати, если спать не будешь.

* * *

Из окон ресторана виделась неподвижно плоская, цвета нечищеного серебра, вода Финского залива, и от этого все знакомое было незнакомо, все внове: и ресторанный зал, и публика, и оркестр на возвышении, и совсем еще недавно такие привычные и близкие люди за столом.

Сладкая тоска неузнаваемости. Сладкая тоска по тому, что прошло. Сладкая тоска по тому, что не произойдет никогда.

Дарье захотелось плакать, и она вымученно улыбнулась. Марин поймал ее улыбку и, правильно вычислив ее как предвестницу тихих слез, смешно кинул свою голову щекой на стол, чтобы с просительной лаской заглянуть в Дашины глаза. Даша улыбнулась еще раз, и желание плакать оставило ее.