— Муха, муха-цокотуха, позолоченное брюхо… — возвращаясь в аптечный закуток, бубнил на ходу Константин, — муха по полю пошла, муха денежку нашла…

* * *

Отплакавшись, Дарья осторожно выпила самый чуток, оживилась, разрумянилась и, тихо смеясь, посчитала себя счастливой. О чем и сказала:

— Я счастливая! — Сказала и, поняв, что после этого ничего уже больше не скажешь, ощутила беспокоящее неудобство. Ведь тот, кому сказаны эти обязывающие слова, никак не подряжался нести легкое бремя ее счастья. Она ужаснулась, что связала его своей слабостью и ненужной доверчивостью, и постаралась освободить Сырцова от моральных пут: — Сейчас счастливая, на минуту счастливая.

Пройдет эта минута, и все возвратится на свои места. Не бойся, Георгий, меня, я от тебя ничего не требую, я не имею права требовать от тебя чего-то.

Сырцов осторожно улыбнулся. Мистическим образом он был в курсе всех ее душевных движений. Вместе с ней испытал он прилив мгновенного счастья, тяжелое неудобство от неуместной открытости, вместе с ней попытался взять всю тяжесть окончательных решений на себя.

Он слегка потянулся через журнальный столик и положил свою здоровенную ладонь на ее маленькое плечо.

Она, порывисто склонив голову, прижалась щекой к уверенной этой ладони. Щека была нежной и упруго мягкой. Для него. Ладонь была теплой и уверенно твердой. Для нее. Прикрыла глаза, потерлась щекой о его ладонь.

— Я хочу, чтобы ты была счастливой всегда, — сказал он.

Она раскрыла глаза и ударила его голубым светом.

— Свет в окошке, — сказал он про неописуемые глаза. А потом и про нее, про Дарью. — Ты для меня — свет в окошке.

Она старалась — слишком было бы хорошо — не поверить ему:

— Если ты просто хочешь меня успокоить или просто сделать мне приятное, то не говори таких слов, пожалуйста.

 — Она вроде бы давала ему возможность пойти на попятный, но на самом деле втайне от самой себя тихонько приручала.

Он сейчас обо всем догадывался. И сказал то, что она хотела услышать:

— Другого я не могу сказать. — И повторил: — Ты для меня — свет в окошке.

Она обеими руками сняла его ладонь со своего плеча, осторожно перевернула ее и, рассматривая на ней плетенье линий, спросила:

— Где тут у тебя линия любви?

Он высвободил руку (Дарья обиженно вскинула на него глаза), положил ладонь себе на сердце и признался:

— Здесь.

— Там нет линий.

— Там нет линий, — согласился он. — Там — любовь.

— Я заставила тебя это сказать! — торжествующе не согласилась она, а он покорно согласился:

— Ты заставила меня это сказать. Потому что ты для меня- свет в окошке.

Она счастливо рассмеялась и спросила:

— Который час, Георгий? — Ее изящные часики были на открытом запястье, но она хотела, чтобы он определил время.