А ребенок тяжело болен и, вероятно, все равно обречен… Почему мы с вами так старались? Ведь я видела, что для вас это превратилось просто в главное дело жизни. Да и я ни о чем другом думать не могла. Неужели только потому, что ее мать так богата и способна хорошо заплатить?

– Ну мне-то ничего не заплатят. А предложат – я не возьму. Да и вы, я знаю, продолжили бы поиски, даже если бы Хвощова дала вам отставку…

Я помогал себе жестами – было трудно найти точные слова.

– …По-моему, чтобы спасти или хотя бы попытаться спасти ребенка, не жалко потратить и целую жизнь. Уж всяко лучше, чем на что-нибудь другое.

Получилось не очень складно, но иначе объяснить я не умел.

– Ладно, Мари. Едемте к доктору Менгдену. Пусть ответит нам на все вопросы. И вообще – за всё ответит.

Мы поднялись.

– Непременно. Но сначала…

Она притянула меня к себе и стала целовать мое лицо.

Губы у нее оказались горячими и мягкими. Почему-то это потрясло меня больше всего."

"Ах, как бы я хотел вспомнить в мельчайших деталях то, что произошло потом. Но я был словно во сне, ошеломленный и опьяненный. Мой мозг объявил забастовку и отключился, потому что счастье, настоящее огромное счастье не нуждается в осмыслении. О нем не думают, его просто испытывают.

Мы любили друг друга в комнате, в которой совсем недавно царствовала смерть, но ее на свете не существовало, она утратила всякое значение.

Может быть, я родился и прожил полвека ради тех мгновений. Если так – оно того стоило.

А драгоценней всего была улыбка, которую – кажется, впервые – я увидел на лице Мари.

Когда мы отдышались и привели в порядок растерзанную одежду, я спросил:

– Это вы так отблагодарили меня за то, что я прикрыл вас от пули? Честно вам признаюсь, если б я одно мгновение подумал, я бы этого не сделал. Да и не нужно вам, оказывается, было мое глупое геройство.

– Нет, – покачала она головой. – Дело не в благодарности. Она не эротична. И не в геройстве. Я говорила вам, чтó действует на меня возбуждающе. В вас есть то, чего, я думала, в вас нет. Когда я это ощутила, я не могла удержаться. Да и зачем удерживаться?

Умный человек, конечно, остался бы счастлив этим, пускай туманным комплиментом и скромно бы потупился. Но я спросил, жадно:

– А когда вы это ощутили?

– Когда вы сказали, на что вам не жалко потратить жизнь.

Чтó она имела в виду, я так и не понял. Не понимаю этого и сейчас.

Меня отвлекает крайне неприятный звук.

Кто-то – кажется, тот рыхлый господин, что весь вечер молился и бил земные поклоны, громко скрипит во сне зубами. Впрочем, может быть, и не он. Рассвет еще только сочится через узкое оконце, вокруг темно.

Точно так же заскрипел зубами Менгден, когда увидел меня с полицейским нарядом.

Но я заставляю память вернуться на час раньше. Потому что там мы еще вдвоем с Мари.