Может, вы и под пулю подставили его затем, чтобы было на кого все свалить?

Фустов поморщился:

— Я не чудовище, что бы вы там себе не думали. Его смерть это случайность.

— Вы рассчитываете, что я поверю вашим словам? Однажды имела глупость поверить… а вы так мерзко со мною обошлись.

Чего я ждала в ответ? Извинений? Покаяния?

Но нет, извиняться Глеб Викторович не собирался."

"— Что ж, пусть это станет вам уроком, - взвешенно ответил он. - Верить никому нельзя. Даже самым близким людям. – И осведомился с делано невинным выражением лица: - Вы уже выяснили, зачем ваш супруг пустил по городу слухи о «Рокоте»? Ведь это он все провернул! По его воле Петербург кишит жандармами, и каждый день устраивают облавы на этих «народовольцев»… или «рокотовцев» – сам черт не разберет, кто они такие.

Так выяснили или нет, зачем вашему супругу-преподавателю это все?

Слова его укололи меня весьма ощутимо. Я и впрямь голову сломала, выдумывая благовидные предлоги для Жениного вранья. И если завтра вдруг найду в своей прическе седые волосы – о причине гадать не придется.

Однако для меня очевидным было, что Фустов и добивается того, чтоб я потеряла остатки самообладания.

Потому показать ему свою слабость никак не могла.

— Так-так, - зло усмехнулась я вместо этого, - выходит, господин Фустов, вы сами стали жертвою обмана? И кто же обошелся с вами столь жестоко? Неужто Ксения Хаткевич? Вы за это велели ее убить?

Моя провокация оказалась более успешной: Фустов вспыхнул, будто свечка. Произнес с плохо сдерживаемой яростью:

— Не произносите даже имени ее!

— Отчего же? Видимо, до мая этого года вы любили ее и жаждали развода – а после что-то случилось.

Если вы так и не дали документам ход.

Наверное, я не была бы такой смелой, не держи до сих пор его на мушке. Но даже с револьвером я не почувствовала себя в безопасности, когда Фустов гаркнул, взбешенный моими словами:

— И что?! Что значит слово проститутки против генеральского? У нас бы все равно не вышло ничего без поддержки сверху! Следовало подождать… еще немного…

И тогда меня осенило:

— Да ведь вы и в полицию устроились лишь для того, чтобы когда-нибудь добиться больше власти, чем генерал… Вы любили ее уже очень давно, верно?

— Я любил ее, еще когда был ребенком, - смиряя пыл, признался Глеб Викторович.

– Она приходилась дальней родственницей моей матери – и когда осиротела, родители взяли ее в дом. Мы собирались пожениться. И они знали об этом – знали и о моих чувствах, и о ее… - он снова принялся горячиться, - вот только считаться с ними не думали! Мечтали, что я выучусь в Сорбонне и открою адвокатскую контору. Уже и кабинет прикупили к моему возвращению.