Уездный город Успенск,

1886 год

— Ну, Марфа Афиногеновна, пора. Поехали с Богом, в час добрый да во святой.

С тех пор как умер батюшка, управляющий Коломыйкин величал её только по имени-отчеству и всем дворовым велел не вздумать по старой памяти назвать её барышней или, упаси Бог, Марфенькой. Она теперь всему отцовскому богатству голова, ей почёт и уважение как купчихе первой гильдии. Сам Коломыйкин был назначен батюшкой душеприказчиком, крепко держа в руках бразды правления имуществом движимым и недвижимым. Из всего богатства своей Марфа считала лишь резвую лошадку Зорьку, запряжённую в рессорный экипаж английской работы.

Зорьку тятя купил на большой ярмарке, чтоб угодить дочери к шестнадцатилетию. Каурая тонконогая лошадка была так хороша, что нянька Лукинична не удержалась от восторга:

— Ай да красавица! Такую да в приданое — цены не будет! — Под суровым взглядом Афиногена Порфирьевича нянька осеклась, ровно жжёный блин со сковороды проглотила, потому что в доме Беловодовых о приданом не упоминают, точно так же, как в доме больного не принято говорить о покойниках. Хотя женихов вокруг Беловодовых крутилось можно зерновой лопатой грести (а то как же при таком-то богачестве!), Марфа с малолетства знала, что замужем ей не бывать, потому как сватаются к ней только ради приданого.

— Никому тебя не отдам, убогую. На беловодовскую казну охотников много, но только тебе с таким мужем не жизнь: капитал промотает, тебя в камору замкнёт, а сам с какой-нибудь бабой жировать будет на мои кровные денежки. Запомни, Марфушка: помру — всё тебе оставлю, Коломыйкин приглядит за порядком не хуже цепного пса. Ты его не обижай, он верный мужик, ты за ним как за каменной стеной будешь, — много раз говаривал тятя, тяжёлой рукой оглаживая дочь по голове.

Пальцы у тяти были толстые, тёплые и слабо пахли душистым мылом, что варили на собственной мыловарне. Работницы заворачивали каждый брусочек в вощёную бумагу, перевязывали красной ниткой и клеили тиснёную печать в знак отменного качества.

Кроме мыловарни, купец Беловодов владел стекольным заводиком, который выпускал стаканы и бутылки мутного зеленоватого стекла. Маленькая Марфушка любила играть оплавленными стёклышками, похожими на подтаявший лёд. Наезжая с проверкой на завод, тятя обязательно набирал для неё гостинцев, а однажды привёз стеклянного петуха с красной бородкой и пёстрыми крыльями. Упакованный в деревянную стружку петух загодя отправился в новый загородный дом, туда, куда сейчас ехала и она сама.

— Марфа Афиногеновна, тут всего двадцать вёрст. И не заметим, как долетим, — успокаивающе произнёс Коломыйкин.

Он улыбнулся краешками рта, и его лицо, изрезанное морщинами, слово бы ожило от такой малости.