Вместо навыков обольщения на уроке в моем классе — ура! — пошла довольно активная физкультура.

Если погода позволяла, я выводила девочек на улицу, и продолжались активные игры. Салочки, догонялки, снежки, «море волнуется» — и каждый раз я видела в окне мертвое, зловещее лицо Яги. Эта старуха меня просто преследовала, но я уже не отказывалась от мысли, что именно она и есть присматривающий за мной человек, и думала — может быть, это знают многие, и никто не выходит на меня, совсем никто, из-за слишком пристального внимания Яги, соглядатая жандармерии?

А возможно, Ветлицкий не сказал про арест Лопуховой и Бородиной, и для заговорщиков ничего не менялось.

Вероятно, у него появились новые планы. Как вариант, он ошибся, и ниточка с заговором вела не сюда. Но затем на пороге академии возник Петр Асафович с конвертом, и все тайное стало еще более тайным.

Я следила за малышкой Алмазовой, я старалась не спускать с нее глаз, но несколько раз теряла ее из виду и тогда сразу, при первой возможности, бежала в красный коридор, посмотреть, что там еще случилось? Ничего. Знак так и был полустертый, и новых не рисовали, и что это все-таки было? Шалость или нет? Я пару ночей провела без сна, но безрезультатно, Алмазова спала в своей кровати, а я ходила потом весь день как сомнамбула.

Говорить с ней я тоже не пыталась, признавая, что скорее испорчу и запутаю все еще больше, чем вызову ее на откровенность.

За заботами я худела. Я это видела по своим платьям, а Софья, как мне показалось, была этим довольна. Ее и без того совершенное лицо потеряло капризную детскую припухлость, скулы заострились, глаза блестели, и даже явственно проступающие от усталости синяки ее не портили.

Кружок обожательниц Розен не упускал случая издать мне вслед восхищенные вздохи — Софья с гримасой пояснила, что это в порядке вещей. Если младшие девочки ищут в учителях и классной даме замену матери, то старшие — госпожу.

— В каком это смысле? — оторопела я, потому что отношение моих девочек ко мне было теплым, но не дочерним, скорее сестринским."

"— В самом прямом, — фыркнула Софья. — К выпуску все мысли воспитанниц сосредоточены на двух вещах: придворной жизни и замужестве. Придворная жизнь — это ее императорское величество, как ты понимаешь, ну или их императорские высочества, так что ты олицетворяешь собой недосягаемую для них сейчас императрицу.

А замужество…

Она замолчала. Из класса вышел Алмазов, и фырканье Софьи стало еще и недвусмысленным. Да, Эраст Романович воплощал какого-нибудь условного графа, и вряд ли воспитанницам в качестве мужа светил такой молодой и полный сил экземпляр.

— Представляешь, мы с Бахтияровой были единственными, кто понимал, что ни придворная жизнь, ни замужество не для нас, — немного рассеянно проговорила Софья.