Я ведь не заговорщица, первые полосы не для меня. Я членовредитель — сказал охранник. Пусть будет так.

Я неохотно встала, подняла газету и конверт, пробежала вскользь по сероватым страницам. Новые лица в заговоре — без имен, наверное, чересчур высокопоставленные; ячейки, листовки, революционеры, аресты, гонения, и ничего ни обо мне, ни о Миловидовой. Неизвестность добьет меня пуще кнута палача, я не знала, жива она или нет и сильно ли покалечена, от этого зависело мое наказание, но охрана молчала, как и местные медиа.

Я бросила газету под дверь, повертела конверт. Он был без подписи, пах духами — не такими мерзкими, как у Окольной, и я, решив, что по крайней мере в нем нет проклятья, надорвала его, вытащила лист дорогой бумаги, прочитала первый абзац, закусила губу и, нащупав стул, села, посчитав письмо подвохом или ловушкой.

Или прежние выпускницы Академии благородных девиц умели быстро переходить к сути.

«Любезная Софья Ильинична, ведет вас Владыка в добрый час!

Примите мои объятия. Примите все, что есть у несчастной женщины, которую собственный муж, не дрогнув, отдал палачу. Да, дорогая моя Софья Ильинична, Андрей Бородин донес на меня как на заговорщицу. Я не ведаю причин, кроме желания получить мои капиталы, и ненавижу этого человека».

Я вытерла о юбку вспотевшие ладони.

«Мой единственный сын умер в младенчестве. Я богата с колыбели, знатна по проклятому мужу, я не так и стара, но мое место ныне в тихой обители, где излечатся раны мои, телесные и душевные. Софья Ильинична, вы найдете с этим письмом чек на триста тысяч целковых. Сходите с ним в кассу. Господин Ветлицкий признал — благодаря вам я вышла живой из смертных застенков, а я умею платить добром. Все, что осталось мне прежде от отца, купца первой гильдии Трехнина — ткацкая фабрика, шесть торговых судов, товарная пристань, доходный дом — все это ваше. Я знаю, что вы распорядитесь с умом всем, что хотел получить в свои руки Андрей Бородин, но не получит, на то моя воля».

Наследство оставалось во власти наследника, будь то даже женщина, вышедшая замуж, и супруг ее мог лишь облизываться на него. И в этом мире в точности так, Ветлицкий — почему Бородина называет его господином, а не полковником? — так же, как прочие мужья обеспеченных жен, был вынужден жить на подачки или стремиться как можно скорее овдоветь. Я потрясла конверт, из него выпали две плотные, синеватого цвета картонки и гербовая бумага. Бородина не врала — триста тысяч, и еще один чек…

«Примите чек безутешной семьи Лопуховых. Они не так богаты, как я, но вам благодарны».

Сто двадцать тысяч. На гербовой бумаге оказалась доверенность.

«Господин Липский, поверенный, поможет вам, как честно помогал мне все эти годы.