Пришла Окольная, швырнула журнал на стол, собралась уже выйти, потом повернулась.

— Софья Ильинична. Та книга, она у вас?

Никогда нельзя быть ко всему готовой, но я похвалила себя — я не торопясь подняла голову, озадаченно сдвинула брови.

— Книга? Юлия Афанасьевна, я вас не понима…

— Верните, — перебила она, понизив голос до шепота. — Я знаю, она у вас. Все… забыто, допустим. Ничего не было. Но книга, она мне нужна.

Да зачем она тебе, расскажи-ка, хихикнула Софья. Ей весело, а вот мне не смешно. Это не Штаубе рылась в моем белье, и ведь как аккуратно, стерва, профессионально Окольная провела у меня…

Обыск.

Какая, к чертовой бабушке, немощная Яга, это полная сил Окольная. Снова накладка, снова я поспешила с выводами, но пускай, не критично то, что можно исправить. Козочка, вопросы потом.

— Если вы так уверены, что у меня что-то есть, так возьмите, — я безразлично пожала плечами. — Я помню книгу, которой вы били воспитанницу. Я положила ее, кажется, на подоконник, ее, может быть, кто-то взял, на ней, вероятно, осталась кровь. Вы так боитесь за свое место, Юлия Афанасьевна? Не тревожьтесь, не думаю, что эта мелочь, которая к тому же до сих пор в тайне, на что-то повлияет…

Окольная выскочила, хлопнув дверью.

— …Всерьез. — Я откинулась на стуле, по-купечески сложила руки на груди, надула губы. — Логово змей. Тупых змей, козочка, вот что досадно. Трудно понять логику непрофессионала, а хитрый профессионал не поехал бы в приют… Ветлицкий набирает в филеры конченых бездарей.

— Какой приют? — перепуганно взвизгнула Софья, видимо, посчитав, что у меня в конце концов поехала крыша, и про Ветлицкого будто и не услышала. — Какой приют?..

Я встала, засунула журнал в шкаф и вышла. Софья имела право все знать, но история кинематографа длинная, затянется, а мне лень, и я пообещала — после, когда-нибудь, сейчас — Алмазова. Час прогулки, самое время.

Мои подопечные уже собрались, ждали только меня, и я повела их на площадку. Там уже играли в снежки младшие девочки и царствовала Яга, я, вспомнив, как Алмазова на нее смотрела, насторожилась, но к сожалению или к счастью, малышку больше Яга не пугала. Я жестом подозвала Алмазову.

— Скажи мне, ты ее боишься? — я незаметно кивнула на Ягу.

— Нет, мадемуазель, — изумилась Алмазова. — Я ее не боюсь.

Верю, верю, но что тогда, не могло же мне померещиться? Я терялась в догадках, и паршиво, что совершенные ошибки мешали мне строить версии. Я словно спортсмен никак не могла решиться повторить элемент, приведший к тяжелой травме.

— Ты ходила в храм. Спускалась в красный коридор.

— Да, мадемуазель. Я знаю, что так нельзя, но отец Павел меня не ругал. Он считает, что храм для каждого.

— Что ты там делала? — Лучше не улыбаться, и от волнения у меня капля пота побежала по спине.