— Немедленно отвечай, что ты рисовала в храме и что стирала? Что значит этот знак? Говори!

Алмазова хлопала глазами, и я видела, что она притворяется. Вот чему учит академия лучше всего — актерствовать, мимикрировать, выживать. Софья в запале не понимала, что ее обходит ребенок, а я не могла ни поправить что-то, ни помешать.

— Прекрати! — орала я беззвучно, Софья не слушала. — Прекрати это все сейчас же!

— Я не понимаю, о чем вы говорите, мадемуазель, — голос Алмазовой дрогнул, но списать это на страх или на ложь? — Я ничего не рисовала, спросите отца Павла. Я никогда бы не стала ничего рисовать в храме! Я не богохульница!

Софья махнула рукой, тело закололо, будто я долго лежала в одном положении и теперь каждая попытка двинуться причиняла мне боль. Я замерла, пережидая мучительные спазмы, Алмазова сделала книксен и убежала вниз, на площадку.

Черт. Черт, черт.

— Я все испортила? — с виноватой хитринкой понурилась Софья.

— Да. И, черт возьми, ты много себе позволяешь, — окрысилась я.

Весь оставшийся день я рисовала игровую площадку и вечером сунула чертежи и эскизы к заметкам для министерства. С Софьей я не разговаривала, на что она недовольно отметила — я дуюсь. Скажи, какая догадливая, лучше бы ты не влезала и в без того безнадежное дело, козочка ты моя.

До молебна оставалось четыре дня, и я не видела никакой к нему подготовки. Ветлицкого след простыл, Ягодин не объявлялся, зато Петр Асафович ежедневно привозил мне милые безделушки: чернильницу, изящный масляный светильник-ночник, нож для разрезания бумаги, альбом для стихов… к каждому подарку прилагалась записка, напоминающая, как прекрасно мы провели вечер, и между строк — ничего не произошло. Нет новостей — хорошие новости, но не в моем случае.

После урока изящной словесности меня задержал Алмазов.

— Софья Ильинична, — окликнул он меня от кафедры привычным просящим голосом, — оставьте Анну в покое.

— О чем вы? — нахмурилась я и погрозила Софье кулаком. — Если вы про то, что она бегает в храм, то спросите отца Павла о рисунке на стене красного коридора. Это недопустимо, моя ученица не будет малевать в храме никакие изображения.

— Она не делала этого, — тихо, но очень уверенно проговорил Алмазов, собирая тетради. — Она дочь священнослужителя, она никогда не осквернит святое место.

Он переложил тетради из одной руки в другую и ушел, я в полной растерянности села за опустевшую кафедру. Алмазова нажаловалась брату, и предположим, что он сумел вытащить из нее правду, но если нет? Сначала врала она, теперь они оба?

Чума на эту академию, козочка, и жандармерию вместе с ней.

— Что ты говоришь! — завизжала от ужаса Софья, приняв цитату за чистую монету.