Розен я отчаянным росчерком записала в пассив, а предстояло куда более сложное — Алмазова. Она не избегала меня, но в отличие от той же Трубецкой начала сторониться. Бойкая среди одноклассниц, при каждой попытке заговорить с ней Алмазова краснела и мялась, и я не понимала, в чем дело, то ли ее напугали мои прошлые слежки, то ли науськал брат, а может, Трубецкая проговорилась, как я умею — ха-ха, если бы! — выводить на откровенность.

— В детстве она была до жути приставучей, — стараясь отвлечь меня от неудачи с Розен, Софья добросовестно вспоминала все, что связано с этой девицей. — Воображает себя пророчицей, ну, это ты уже знаешь… Она глупа, ничего не видит дальше собственного носа и травит любую, кто перестает ее обожать. Думаю, она выйдет замуж за пьяницу, и он начнет ее поколачивать.

— Почему? — с любопытством спросила я, заглядывая в стоящие на столе тарелки. То ли мне показалось, то ли в суп плюхнули мясо?

— Такие как Ветлицкий умеют пускать пыль в глаза. Дурочки как Розен на это ведутся, — безапелляционно выдала Софья, я ухмыльнулась. Прислуга, расставляющая тарелки с мясным жарким — что творится в академии? — чуть не выронила все из рук, я махнула ей и пошла восвояси.

Еще одно безотлагательное дело, еще одна зацепка, возможно, пустышка, как Розен, да и Калинина, что таить. Но отработать версию, пусть она окажется неверна, необходимая оперативная задача.

Заглавная «М» и строчная «р», у которой палочка имела наклон больше, чем прочие буквы. Я была убеждена, что письмо Лопуховой — подделка, я была солидарна с Ветлицким: заговор — бабий, и лично я сгорела бы со стыда, обвини меня еще кто-нибудь в соучастии. Я не дочитала письмо до конца, но меня бы не удивило, что финал у него такой: «Убьем наследника, тогда заживем!». Ничего странного, что Ветлицкий посчитал мою роль в академии завершенной, а если он на «гнезде заговорщиков» еще и настаивал, немудрено, что кто-то из вышестоящих чинов навтыкал ему палки в колеса, едва увидел, как выглядит «след». Злоупотребление спиртным как следствие эпического провала на работе, но не как оправдание, боже, нет."

"В учительской я достала журнал своего класса и устроилась за столом. Сравнивай не хочу, одна проблема, у моих малышек не все предметы, но вдруг повезет? Делая скучающий вид, я пролистывала классный журнал, не упуская ни малейшей детали. Проклятая каллиграфия — у всех поголовно одинаковый, без примет почерк. Так в моем мире писали младшие школьники, которым снижали оценку за палочку неверной длины. Здесь, как я смогла убедиться, я тоже могла копать бесконечно, но это не мадам Хрум и не старичок-математик, у них почерк без наклона и менее вычурный, потому что одна родилась за рубежом, другой там учился.