— На вашем примере осознаю — да. Академия благородных девиц, Сенцова, благородных! Мало было всяких… — она перекосилась, будто ей сунули под нос кусок дерьма. — Благородство передается с кровью отца, впитывается с молоком матери, но видимость его вбивается даже в такое отребье, как вы — дисциплиной, аскезой, лишениями. И что я вижу? Гофман поганая классная дама, а я никудышная наставница. Так?

Теперь скривилась я. Мориц заговорила загадочно, ей удалось сбить меня с толку, но поглядим, за кем останется партия.

— Верно, ваше сиятельство, — кивнула я. — Дисциплина, аскеза, лишения — путь к благородству.

Из благих побуждений классная дама Окольная избивает воспитанниц, а классная дама Мацкевич выставляет ребенка в коридор за жуткую провинность — ночное недержание. Где же вы, ваше сиятельство, в тот момент, когда в дисциплине, наказаниях, вашей твердой руке нуждаются те, кто призван служить примером?

— Пошла вон! — рявкнула Мориц.

Я поднялась. Чего бы она ни добивалась, она меня не напугала, но выбесила втройне, и не намеками в адрес родителей Софьи или жалобами, что ее заставили принимать на обучение голодранок и чернь, и не откровенными оскорблениями в мой адрес.

Меня бесили ее бессилие и злоба — и все-таки в руках этой агрессивной, бесполезной старухи была огромная власть, и она ей воспользовалась, вызвала меня и — и что?

— В учительской комнате найдете указания из министерства просвещения, — бросила мне в спину абсолютно ровно Мориц. — И примете позже одеяла в дортуар.

В коридоре никого не было — уже начались занятия, а я довольно быстро перестала воспринимать звонок как нечто раздражающее, для меня он стал привычным фоном, как гудение машин или звук работающего холодильника.

Я закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе мысленно остолбенеть. Он это сделал? Козочка, ну как тебе?

— Я не понимаю почему, — выдохнула Софья.

— Касательно? — приподняла я бровь.

— Полковника Ветлицкого, — Софья дрожала, бедняжка, и меня потряхивало вместе с ней. — Как… почему он дошел до министерства? И одеяла. И отопление, выходит, это…

— Раньше так сильно не топили? — перебила я.

— Бывало, но когда мороз был совсем лют… Ох.

Бабочки в животе у меня не летали, но ощущение было, как у влюбленной первокурсницы.

Сердце стучало — не у меня, к щекам прилила кровь — тоже не у меня, но наплевать, если кто-то увидит меня в таком состоянии, спишет на Мориц. Наплевать, наплевать… На что нельзя наплевать, так это на факт: Ветлицкий сделал то, о чем я просила. А что сделала Мориц? Указала мне на дверь.

— Козочка, она меня уволит.

Жестоко возвращать Софью с небес на землю, но у меня нет выбора. Я сунулась в учительскую — на столах были навалены сшитые синими лентами брошюры, и в одной из них мадам Хрум что-то писала.