— Помните даже лучше, чем мне хотелось бы. Тогда объясните, что это такое?

Я без малейшего смущения протянула руку и взяла один из листочков, уже обо всем догадавшись — что это и как оно оказалось у Мориц. Подлая дрянь, вот это ты сделала совершенно напрасно. Ты подставила меня, и это половина беды, но ты подставила моих девочек, и это практически твой конец."

"«Мадам сказала, что острижет мне косы, если я еще раз буду рассказывать то, о чем говорил нам с сестрицей Марфушей дядюшка Илья Прокопьич…» Я, стараясь не меняться в лице, пробежала письмо взглядом, судорожно соображая, кто его писал.

Селезнина — дочь чиновника и наследницы купца второй гильдии, тихая, очень серьезная, усердная девочка. Она и в снежки играла так, словно проводила операцию на спинном мозге: сосредоточенно и пугающе аккуратно.

Я подняла голову, посмотрела Мориц в глаза — нечитаемые эмоции за стеклами, положила перед ней раскрытое письмо.

— Не нахожу дурного в том, что девочка рассказывала одноклассницам о нормальных изменениях в женском организме. Тем более со слов ее родного дяди, врача императорской женской больницы.

И негодую, что классные дамы позволяют себе и угрожать, и реализовывать угрозы.

Мориц не пошевелилась. Она замерла, как кобра перед броском.

— Прочие письма содержат такую же крамолу? — холодно поинтересовалась я, слегка прищурившись. — Я их забираю, ваше сиятельство.

— И что вы намерены с ними делать? — разлепила бескровные губы Мориц, и интереса в ее голосе был ноль.

Засунуть их в глотку мерзавке Штаубе, ваше сиятельство. А если она не захочет открывать рот, ей же хуже.

— Отправить, ваше сиятельство, — я пожала плечами.

— Что еще делают с письмами?

Мориц опять втянулась в кресло, ничего не возразив. Я встала и собирала со стола листочки, внимательно следя за ее руками — кто знает, что ей в голову взбредет, я моложе и намного сильнее, но это не помешает ей внезапно полоснуть меня по кистям ножом.

— Кем вы приходитесь его сиятельству, Сенцова? — снова раздался противный скрип. — Впрочем, неважно, я догадываюсь. Наглая, пронырливая, беспринципная особа. Продажная. Сядьте! — рявкнула она, и я с огромным трудом заставила себя не подчиниться сию же секунду, а закончить с письмами и лишь потом сесть.

— Сядьте, послушайте, — добавила Мориц спокойнее. — Неужто вы полагали, что мне не доложат, как нынче преподают арифметику, ларонский, Слово Владычье? Как вы вели уроки танцев, замещая Миловидову? Что мне не расскажут, какое развратное исподнее скрыто под вашим скромным платьем? Не поведают, куда вы раскатываете в собственном экипаже?

— И куда я раскатываю? — очаровательно улыбнулась я, проигнорировав замечание о белье.