— Если хочешь придушить меня, чтобы я не заметил, как у тебя там сопли пузырятся, то сдавливай, Маруся, мне шею, а не рёбра.

— А знаете, что я заметила, Михаил Захарович? — спросила я, взяв себя в руки, но от мужского торса не отлипла и глаза поднять пока не рискнула.

— Рискну спросить — и что же?

— Что мне нравится вас обнимать. Вы так мило реагируете на мои объятия, — улыбнулась я. — Хмуритесь, будто вам это не нравится, но я чувствую, что вам приятно. Можете даже не признаваться мне, я и так знаю, что вам нравятся мои внезапные объятия.

Грудная клетка под моей щекой сотряслась от тихого смешка.

— Почему вы смеетесь? Я вас раскусила?

— Вспомнил старый прикол о том, как четкий план пошёл по пизде. Во всех смыслах.

— То есть?

— «Я годами вырабатывал плохую репутацию, был жесток, все меня ненавидели. И тут вдруг появляется какая-то баба, и всё, я «зая»».

Глава 32. Михаил

Собирая целлофан от картины, которую мы клеили около часа, поймал Марусин взгляд и скромную улыбку, которую она тут же попыталась спрятать за почесыванием носа.

— Чему улыбаешься? — подловил я ее.

— Ничему, — кучерявая голова тряхнулась, отчего медные пружинки пришли в движение. — Просто.

— Что «просто»?

Маруся замялась, но потом сдалась. В глаза мне, правда, так и не рискнула посмотреть.

— Вы сказали про «заю», и я теперь не могу перестать думать о том, что вы «зая». Вам идёт.

— Не балуйся, — хохотнул я. — Дядя давно и безнадёжно Камаз. До «заи» уже не обчешешь.

— Это вы просто не пробовали. Но, уверена, вы обязательно найдёте ту, которая… обчешет ваш до зайца.

— Почешет мне яйца? — переспросил я, специально исковеркав всё, что Маруся только что мне милым голоском нащебетала.

— Михаил Захарович! — цокнула Олеговна возмущенно. Того, гляди, очки треснут. — Я про любовь и ласку, а вы про что?!

— Про то же самое. С яйцами грубо нельзя. Они любовь и ласку любят. Как зайки, только яйки.

Дешевая провокация, но так забавно наблюдать за тем, как Маруся смущается, но вместе с тем пытается возмутиться, держа лицо правильной училки."

"— Принимай работу, — указываю я на картину, вони от поклейки которой хватит на всю девятиэтажку.

— Очень! Очень красиво, Михаил Захарович! — большими и круглыми глазами Маруся смотрела на стену перед собой, где теперь красовалось фальшивое окно в Париж. — А вам нравится?

Цветочки, вазочки, завитушки, занавесочки? Конечно! Я же в этом спец.

— Нормально, — пожал я плечами. Собрал оставшийся хлам и утрамбовал его в мусорный пакет. Завязал и быстро вынес в мусоропровод, уворачиваясь от Маруси, которой приспичило завернуть меня в куртку.

— Простынете же, Михаил Захарович!

— Где? В подъезде на шестом этаже? У мусоропровода? Не смеши, Маруся.

— Безответственно, — заключила она.