Вспомнила, как совсем недавно — всего-то три года назад, так же, под Новый год, — мать крутилась на кухне, варила холодец, пекла малюсенькие, тающие во рту пирожки и свой знаменитый многослойный «Рыжик» с медом — язык проглотишь. Отец накрывал на стол — кружевная скатерть, хрустальные бокалы, отсвечивающие синими искрами под ярким светом сверкающей люстры. Расставлял стулья. Шура носилась из кухни в комнату — с салатницами и блюдами с закуской. Поглядывала на часы — скоро, совсем скоро придут гости. Мама переодевалась в спальне и выходила нарядной и надушенной красавицей.

Отец обнимал ее и говорил, как вкусно она пахнет, а она вырывалась и ворчала, что он испортит ее прическу. Раздавался звонок в дверь, и Шура бежала открывать. На пороге стояли красивые и нарядные люди с подарками в руках — друзья родителей. Шуре что-нибудь приносили обязательно. Она проскальзывала в комнату и разворачивала шуршащую бумагу. Все рассаживались за столом, и отец открывал шампанское. Пробка выстреливала в потолок, и женщины пугались и кокетливо вскрикивали. Мама качала головой и, смеясь, говорила, что отец так и не научился открывать шампанское. Потом включали телевизор и хором считали удары курантов, громко кричали «ура», шумно чокались, целовались и поздравляли друг друга. Нахваливали мамины блюда, танцевали, разбрасывали конфетти и пели песни. Расходились под утро, когда открывалось метро. Все это было совсем недавно и — миллион лет назад. В другой жизни.

Дверь в Шурину комнату распахнулась. Тетка включила свет.

– Что улеглась? Или мы тебе не компания?

Шура вздохнула и встала с кровати.

Теперь все по-другому. Надо привыкать.

А куда деваться? Разве у нее есть выбор?

Таня

Пора было как-то объясниться с мамой, но духу не хватало. Таня уходила утром — как будто в институт, иногда, если Верка или Лялька были свободны, ехала к ним. Бывали дни, когда она просто шаталась по улицам, ходила в кино, совсем изредка ездила к Саше — она понимала, что продолжения их романа нет и не будет, но надо было куда-то деваться. Дома тоже дела были, мягко говоря, неважные. Да что там — неважные! Дела были просто отвратительные. Отчим пил уже всерьез, скандалы каждый день.

Мать приходила с работы еле живая, а он начинал «кордабалетить», как говорила бабушка. Ночью пытался уехать на своей машине, разумеется пьяный. Мать прятала ключи, бабушка держала оборону у входной двери, Женечка начинала плакать. Таня брала ее к себе в кровать и крепко обнимала. Так и сидели — Женечка на руках у Тани. Потом она засыпала, и Таня осторожно ложилась с краю. А утром маме надо было вставать и к девяти ехать на работу. На другой конец Москвы, между прочим. А он отсыпался — до часу дня.