Хотел всех сирыхи убогих собрать, но денег у него только на тридцать лет хватило, разорился и умер. Ну, а после Крымской войны, в бывшем монастыре госпиталь открыли, для увечных воинов. Госпиталь небольшой, если столичными мерками мерить — на триста человек. Лежат там совсем изувеченные — те, кто ни рук, ни ног не имеет. Их у нас «самоварами» называют. Был я там как-то. Сам вроде руки и ноги отрезал, чему удивляться? Но, как увидел, сердце кровью облилось. Так вот, госпиталь существует за казенный счет, но сами знаете, денег всегда не хватает. На врачей да на сиделок денег хватает, на прокорм. А здание старое, камни вываливаются. С дровами тоже беда. А там, не поверите, еще инвалиды времен войны 1812 года лежат! Вот, каждый месяц, как пенсию и прочее получу, туда и перевожу. И золото, которое на покойниках нахожу — тоже туда. Если соберусь завещание писать, отпишу, чтобы кресты мои и медали не в гроб положили, а продали, а деньги, что за них выручат — тоже на госпиталь.

Доктор с некоторым сожалением посмотрел на бутылку, где оставалось не больше, чем на полрюмки. Видимо, решил, что глоток того не стоит, поэтому встал из-за стола и пошел к выходу. Обернувшись, сказал:

— Вы мне сказали, что, если бы на моем месте был кто другой — вы себя бы по-иному вели. Так вот, и я вам скажу — будь на вашем месте кто-то другой, не пришел бы к нему, не стал бы ничего объяснять. Носом не вышел меня учить. Но вы, Иван Александрович, дело другое. Самому странно — вроде, молокосос, а мне ваше мнение важно.

Пока Федышинский снимал с вешалки шинель, я метнулся к письменному столу. Выдвинув ящик, мгновение боролся с желанием чем-то помочь и подленькой жадностью, нахлынувших на меня. Решил положиться на судьбу — ухватил не глядя пару бумажек, а какие именно, смотреть не стал. Вернувшись к нежданному гостю, отдал тому деньги.

— Возьмите, Михаил Терентьевич, на госпиталь.

— Возьму, — не стал кобениться доктор. Взяв деньги в руки, рассмотрел обе купюры, хмыкнул: — Ого, две сотни.

Сунув бумажки в карман, протянул мне руку, а я, без колебаний, протянул доктору свою. Говорить ничего не стал, попросту пожал. А Михаил Терентьевич, сказал на прощание:

— Странный вы человек, господин титулярный советник. Но, дай вам бог сил, чтобы себя понапрасну не расплескать.

Проводив доктора, запер дверь и какое-то время боролся с приступом жалости к ушедшим двум сотням. Но рассудил, что легко пришло, легко и ушло, а деньги у меня еще остались.

Но, тем не менее, я так и остался в недоумении к поступку доктора. Вроде — и дело благое, и мертвые могут послужить живым, тем более, если речь идет об увечных воинах. Но, в тоже время, не мог принять все это.

На звук закрываемой двери вышла Анька с ведром воды и тряпкой, принялась яростно намывать пол, убирая грязные следы.