Лешка стоял в дверях, прижав к груди ухмыляющегося котенка и хмурил бровки. Так же, как и сводящий с ума мужчина, так и не выпустивший меня из своих объятий. – Целуетесь? Молодец, лось. Но учти, обидишь Даньку, я тебе надеру задницу, понял?

– Это не то что ты думаешь, – проблеяла я, вывернувшись из захватнических рук Боярцева.

– Конечно, просто у тебя заболело ухо, а Лось решил проверить, нет ли у тебя в нем соли, – хихикнул ушастый поросенок, блеснув хитрыми глазенками. – Лоси же любят соль лизать.

– Я оторву сейчас твой любопытный нос, – хмыкнул Макар и сделал шаг в сторону сына. Котенок в руках мальчика зашипел и вздыбился шерсткой, превратившись в комок злобы. – И это, еще раз назовешь меня лосем, это я надеру тебе зад. Тоже мне, рыцарь печального образа. Дон Кихот Ломанческий, защитник обиженных и угнетенных лам.

– А как мне тебя звать то тогда? – наморщил носик постреленок, явно придумывая пообиднее погоняло любимому родителю.

– А как все дети зовут отцов? – насупился Боярцев. Я икнула, рассматривая стоящих друг напротив друга мальчика и мужчину. Да уж, верно говорят, кровь не вода.

– Батонами, шнурками иногда, – вредно ответил Леха, но не отступил. – Могу звать тебя предком. Хотя, какой ты мне предок, у нас даже фамилии разные.

– Родной, между прочим. По крови ты мой сын, значит я тогда буду тебя звать лосенком. Уяснил? Как думаешь, если в новой школе я озвучу наши с тобой родственные связи…?

– Только попробуй, – голосок ребенка зазвенел. Котенок молниеносно выстрелил лапой и полоснул воздух прямо возле раздувающихся ноздрей Боярцева, который был готов к нападению адского существа в этот раз. Вынул откуда-то пульверизатор и брызнул в извивающегося зверя струей воды.

– Очень даже попробую, – торжественно хохотнул Боярцев, наблюдая за чихающим Люцифером. А я подумала, что теперь ему конец. Белый маленький комок шерсти не простит такого надругательства.

– Хорошо, я буду звать тебя батей, – безрадостно пробубнил Леха, сунув котенка под пижамную кофточку.

– Папой, – протянул руку сыну Макар. Я вдруг почувствовала, что моим щекам стало горячо. – И поверь, если я обижу Даньку, я сам себе этого никогда не прощу.

Лешка шмыгнул носом и пожал поданную ему руку. Черт, я что плачу что ли?

Макар Боярцев– Я к этому не притронусь. Это же не съедобно. Там поди палочка кишечная, холера и тиф, – хмыкнул я, глядя на сына и жену, уплетающих за обе щеки шаурму, купленную в дурацком киоске. Сына и жену? Черт, что происходит в моей жизни? Еще вчера я был свободным, самодостаточным и не жрал с газетки на замызганном уличном столике «концентрированный гастрит» завернутый в подозрительного вида лист бумаги. И, пусть я провалюсь на месте, если мне это не нравится. Сто лет я не чувствовал себя настолько живым.