Не оставлять же этих Еропкиных на растерзание другим Еропкиным, одержимых псами Гекаты!

— Я здесь, Константин Платонович!

Из бокового коридорчика вынырнул Киж. Растрёпанный, в камзоле с оторванным рукавом и палашом в руке. Его Еропкины поселили во флигеле, стоящем чуть в отдалении от особняка, и ему потребовалось время, чтобы прийти мне на помощь.

— На меня напали, — Киж дёрнул глазом. — Сидели, играли в карты, а они как кинутся! Натурально в горло хотели вцепиться, представляете? И было бы из-за чего, всего-то два рубля у них успел выиграть.

— Это одержимые, Дмитрий Иванович.

— То-то я смотрю, клинок их плохо берёт. Будто в деревянной колоде вязнет. Пришлось руками их, — Киж изобразил, словно выкручивает тряпку, — из-за этого и задержался.

— Иди последним, присмотри, чтобы никто не отстал.

Через десять минут Костя Еропкин указал на неприметную дверь.

— Вон там, Константин Платонович. Разрешите, я первый пойду?

— Помоги лучше, — я кивнул на старичка, едва стоящего на ногах, — сам может не дойти.

Я распахнул дверь и шагнул на узкую скрипящую лестницу. Но едва спустился на десяток ступеней, как впереди послышался шорох, а следом появился псоголовый.

Размахнуться Скудельницей было совершенно невозможно, бить серьёзной магией — гарантированно обрушить старую лестницу, а пистолета под рукой, увы, не нашлось. Зато имелся ещё один козырь, который я пока не выкладывал на стол.

— По моему хотению, по моему велению…

Из темноты со всех сторон на тварь прыгнули мёртвые руки. Она задёргалась, попыталась рвануть вниз по ступенькам, но Божедомский вертеп оказался сильнее. Когда псоголового прижали к стене и подняли над полом, чтобы сапоги не касались земли, рычание перешло в жалобный скулёж. В следующий момент он завыл, почувствовав, что его руки и ноги тянут в разные стороны.

— Вперёд! Быстро!

Я махнул рукой и двинулся вниз по лестнице. Больше никаких препятствий нам не встретилось. Мы прошли через людскую, затем кухню и вышли на задний двор усадьбы. В утренних сумерках пахло дождём, на земле расплескались мелкие лужицы, а где-то в отдалении начинали орать петухи.

— Конюшни, Константин Платонович! — Костя Еропкин догнал меня и указал на строение за кустами сирени. — Можем взять дормез и уехать…

Он сбился и поморщился, сообразив, что предложил бежать из родовой усадьбы, оставив её во власти одержимых.

— Всё правильно, тёзка. Сначала эвакуируем в безопасное место, — я кивнул на детей и женщину, — а затем подумаем, что делать.

Мы не успели дойти до конюшни. В светлеющее небо взлетел многоголосый вой, и из усадьбы высыпал десяток тварей. Они всё меньше и меньше напоминали людей, всё больше становясь похожими на зверей. Горящие глаза, вытянутые пасти, вздыбленные загривки.