Ее состояние и все, что к нему прилагалось, могло стать когда-нибудь огромным бременем и изолировать ее от остального мира, поэтому Гаэль казалось, что у Доминики появилась прекрасная возможность побыть просто ребенком в этом удивительном городе.

Гаэль очень нравились курсы в Лувре. Ей часто вспоминалось, как они с Робертом бродили по галереям в поисках когда-то спасенных ею картин. Это тоже было частью той жизни. Однажды кто-то из сокурсников упомянул музей, о котором Гаэль раньше не слышала, — Ниссима де Камондо[4]. Ей стало интересно, и в свободный день, когда Доминика после уроков играла в американский футбол, она его посетила.

Музей оказался очень небольшим и находился близ парка Монсо в Восьмом округе. Здание, в котором он располагался, когда-то принадлежало очень богатым турецким евреям, филантропам и банкирам. Дом, и сам представлявший огромную ценность, был полон роскошного антиквариата. Здание отреставрировали, а родственники первых владельцев, группа неравнодушных парижан и друзья семьи в 1935 году заменили мебель и решили открыть здесь музей и этим увековечить память о Ниссиме де Камондо, погибшем во время Первой мировой войны. Остальные члены семьи позже были депортированы немцами и погибли в концлагерях.

Слушая экскурсовода, Гаэль вспомнила о Ребекке, остальных Фельдманах, особняке, в котором они жили и который у них отобрали. Сейчас о них уже наверняка никто не помнит в их провинциальном городке. Гаэль жалела, что не может, так же как потомки Камондо, восстановить ее дом. И дело вовсе не в деньгах — просто очень многие, подобно Камондо, исчезли с лица земли.

Гаэль с тихой грустью обходила комнату за комнатой, восхищаясь предметами искусства и антиквариатом. Хозяева погибли в Освенциме, как Ребекка и ее семья, но даже через столько лет о них помнят благодаря следам, которые они оставили в истории Франции.

В глубокой задумчивости Гаэль вышла из музея и отправилась домой, на авеню Фош.

Вечером ей впервые удалось поговорить с Доминикой, и она рассказала о Ребекке. Дочь слушала молча: мать никогда раньше не беседовала с ней серьезно, — а потом не выдержала:

— Не понимаю! Почему их никто не остановил? И почему эти Фельдманы подчинились немцам и не отказались покидать свой дом?

Очень трудно объяснить девочке-подростку, которая не знала, что такое оккупация, которую никто никогда не преследовал, каким образом целую нацию можно загнать в лагеря и просто уничтожить, причем при попустительстве соотечественников.

— У них не было выбора, как и у многих других. Таких, кто пытался сопротивляться, убивали на месте. Наверное, им следовало бежать раньше, но было некуда. И потом, никто не знал, что это коснется именно его.