— Пошли, — командует он, грубо хватая меня за плечо. И надавливая силой, делая больно, когда дергаюсь, машинально пытаясь оттолкнуть, — зря ты сопротивляешься. Но оно и не важно. Скоро перестанешь.

Мои попытки вырваться вообще не замечаются.

Мужик силен и, судя по ухваткам, ему привычно укрощать сопротивляющихся женщин.

Меня тащат вдоль по узкому, едва освещенному парой настенных ламп коридору, а потом заталкивают в какую-то комнату. Глухую, как подвал. Без окон.

Воздух тут спертый, будто давно не проветривали. Душный запах тональной пудры, дешёвого парфюма и ещё чего-то… мерзкого, липкого, будто страх, пропитавший стены, забивается мне в нос.

На узком диване — три девушки. Ещё одна у длинного, во весь рост, зеркала, с круглыми лампочками по периметру рамы.

Первая — ярко накрашена, но губы подведены криво. Платье, натянутое на неё, сдвинулось так, что видно бельё. Она жует жвачку, щёлкает ею, и смотрит в пол. Будто в её голове нет ни одной оформленной мысли. Как будто её самой уже давно нет.

Вторая — рыжая, в черном кружевном белье и туфлях на платформе. Волосы уложены волнами, тушь чуть подтекла под глазами. В руках у неё бокал с чем-то, алкоголем, наверное. Увидев меня, она прищуривается и склоняется к третьей, чтобы что-то прошептать её на ухо.

Третья же та, от которой мне становится плохо. Худенькая, совсем молоденькая. На вид лет восемнадцать. Она… будто сломанная. Глаза пустые. Совсем. Смотрит в стену, моргает редко, руки сжаты в кулаки.

Я не могу оторвать взгляд от них. Даже моргнуть не могу, не говоря о том, чтобы попытаться нормально сделать вдох.

У неё с внутренней стороны руки — следы… ожогов? И синяки на бёдрах, плохо замазанные тональником.

Я делаю шаг в сторону, сжимаюсь у стены, обнимаю себя. Мне холодно. И страшно. Так страшно, что подступает тошнота. Я не понимаю, как тут оказалась. Я не хочу быть здесь. Это ошибка. Это был кошмар. Но он стал явью.

И всё это — из-за доверия. Из-за моей глупости!

Я доверилась тому, которого, как я думала, любила. Кого считала настоящим.

А он продал меня.

Предал.

Я начинаю задыхаться. Пальцы дрожат так, что не могу их сжать в кулаки. Губы сами шепчут молитву — тихо, почти беззвучно. Как будто Всевышний всё ещё может услышать. Всё ещё может остановить всё это.

— Карина! — слышу мужской окрик, и откуда-то сбоку открывается дверь.

Четвёртая девушка в комнате, что стояла у окна, развязав тонкий поясок шёлкового пеньюара, уходит в ту дверь. Сначала я слышу её смех. Но какой-то… натянутый. Будто по заказу.

Потом смех стихает. Сначала не слышно ничего, хотя мой слух напряжён так сильно, что, кажется, я слышу ток собственной крови в сосудах.

И тут я снова слышу звуки. Сначала будто команда мужским голосом, которую я не разбираю, а потом женский голос.

Стоны.