От того, какой обжигающий огонь пылает в его тёмных глазах, пуская по всему моему телу странные, будто электрические, разряды.

— Мадина, я не могу забыть тот поцелуй. Снится он мне. И ночью меня преследует, и днём… — он наклоняется, а я инстинктивно вскидываю ладони и упираюсь ему в грудь, ощущая жар его кожи под своими ладонями даже через рубашку. И это так… совершенно неприлично! Неправильно!

Нельзя!

В прошлый раз я сделала глупость, но сейчас… Мне надо закричать… Айрик… Он обучен… Он бросится на него и все…

Все эти мысли паническими волнами заполняют мою безумную голову, и я даже рот открываю… Но не кричу.

Почему-то."

"Вообще никак не даю понять, что мне неприятно. Что омерзительно.

Хоть как-то подтвердить все те слова, что говорила только что. Как-то свои намерения обозначить.

Мне надо бороться, а не тонуть в его дьявольских глазах!

Байматов словно чувствует это, он меня так тонко чувствует, Всевышний!

Это страшно!

У меня, кажется, даже сердце не бьется от ужаса. Только лишь от ужаса, конечно!

Я сейчас приду в себя и закричу… Я сейчас…

А потом его губы касаются моих. Так осторожно и неожиданно мягко, что я окончательно застываю столбом.

Будто воли лишённая. Замираю, забывая, как нужно дышать и что это в принципе нужно делать, пока его губы раздвигают мои, а я язык ныряет в мой рот.

Глава 21. Неправильный поцелуй и правильное решение

Я сжимаю пальцы на мягкой ткани футболки Байматова, судорожно, словно удержаться на поверхности воды пытаюсь, хватаясь за единственное, что есть у меня — спасательный круг.

Но Байматов — это не спасательный круг. Это якорь. И он меня на дно утаскивает.

Обхватывает сильнее, его ладони, горячие и настойчивые, прожигают через толстую махровую ткань халата, а губы, такие наглые, такие опытные, с ума сводят.

Он порабощает меня, выпивает досуха, лишает воздуха и соображения.

Это вообще не похоже на наш с ним первый поцелуй, хотя тот казался мне развратней самого развратного. И никакого сравнения с поцелуями Натана!

Именно мысль о Натане, о том, что с ним я совсем другое испытывала, заставляет прийти в себя хоть чуть-чуть.

И изо всех сил ударить сжатыми кулаками в каменную грудь Байматова.

Конечно, это совершенно бесполезно, все равно что по стене лупить, но он, на удивление останавливается.

Не сразу, далеко не сразу!

Но тормозит, слава Всевышнему!

Тяжело дышит, неосознанно подтягивая меня все ближе и ближе к себе, заставляя на цыпочки подняться.

Едва дышу от ужаса.

Чувствую, как губы его уже мягко скользят по моим, не захватывая, не устанавливая свое право на меня, а словно обещая, нежно-нежно. И до безумия горячо.

А ужас во мне — совсем не от поцелуя Байматова. От его поцелуя — лишь дрожь по телу и темнота в глазах.

Ужас — от того, как я на это все реагирую.