К счастью, и мы, и берберы растянулись вширь, образовались просветы. Я врезался во вражескую лаву между двумя вороными жеребцами, закрылся щитом от копья наездника на левом от меня, а того, что справа, ударил пикой в голову. Куда-то попал, но куда именно, не увидел, потому что стремительно проскочил дальше. Пика, чуть не выпав, крутанулась в моей руке, из-за чего следующего врага ударил древком по шлему с поперечным железным гребнем высотой сантиметров пять, приклепанным к месту соединения двух четвертьсфер. Вряд ли нанес урон, но, надеюсь, сбил руку берберу, чем помог своему соратнику, скакавшему за мной. Дальше Буцефал застрял между двумя лошадьми, двигавшимися навстречу, я выронил пику и взял шестопер, которым полюбил сражаться против мусульман. Он был особенно хорош против чалм и кольчуг. Что и подтвердил в очередной раз. Я колотил им по всему, до чего мог дотянуться справа от себя, и при этом не забывал закрываться щитом от тех, кто был слева. Пропустил несколько ударов в шлем и по левой ноге, но пронесло, не ранили и даже не вырубили, хотя в голове долго стоял звон, а бедро болело."

"Врагов было мало, поэтому необычно быстро прорвался через них, оказался на свободном пространстве. Буцефал, выбравшись из давки, обычно сразу успокаивался, но на этот раз вел себя нервно. Я заметил на его шее слева спереди резаную рану. Не мог разглядеть из седла, насколько она глубока, опасна, поэтому решил не рисковать. Развернув коня, подождал, когда мои подчиненные додавят сопротивлявшихся врагов. Подъехал только к берберу, который, держась позади сражавшихся соратников, закинул за спину круглый кожаный щит, разрисованный желтыми спиральками по черному фону, достал из колчана, сверху кожаного, а в нижней трети деревянного, причем темно-красного цвета, то ли из красного дерева, то ли покрашенного, составной лук средней величины уже с натянутой тетивой и собрался пострелять в моих подчиненных. Если бы он это делал во время сражения армий, я бы отнесся спокойно. Только вот сейчас было что-то типа поединка, когда бились лицом к лицу, и использовать стрелковое оружие издали показалось мне некошерным. Бербер настолько увлекся процессом, что не заметил меня или принял за своего. Шестопером, запачканным кровью по самую рукоятку, я ударил его по правой ключице, защищенной кольчугой из толстых колец, ломая ее и заодно сбивая прицел. Лучник взвизгнул по-бабьи, если ни сказать по-поросячьи, выронил стрелу и повернул ко мне узкое, смуглое, почти черное лицо с приплюснутым, «негритянским» носом и редкими маленькими островками черной курчавой растительности, раскиданной по нижней части щек и подбородку и напоминавшей сгустки замысловато застывшей ваксы, наляпанной наугад.