– Вы не помните, когда вы нашли его… ну… словом, когда его вытащили из гроба – он ведь выглядел не так, как до того? Кто-то ведь поковырялся у него в потрохах, верно? Если там, конечно, еще оставались потроха, – добавил Видок со смешком.

Кюре в негодовании распрямился и отступил на шаг назад.

– Да кто вы такой, мсье? Почему, ради бога, вас так интересует этот… этот несчастный? Почему вы не даете ему упокоиться в мире?

– Да или нет? – настойчиво спросил Видок. – Я всего лишь задал вопрос.

Кире отвел глаза.

– Да, – нехотя ответил он.

Видок вежливо приподнял цилиндр.

– Благодарю вас. Вы нам очень помогли. Пойдем, мой мальчик. Сдается мне, что мы узнали все, что хотели узнать.

– И даже больше, – вполголоса заметил Алексей.

Молодой кюре сердито смотрел, как они уходят: высокий рыжий старик и стройный молодой человек, казавшийся немного бледным, словно недавно перенес ранение или тяжелую болезнь. Покачав головой, кюре повернулся и зашагал по дорожке обратно к церкви.

Почему этот несчастный мертвец привлекал такое внимание даже через много лет после своей смерти? Чего все эти люди хотели от него? Зачем, зачем он был им нужен?

В маленькой церкви пахло пылью и ладаном.

Где-то пискнула мышь, и кюре недовольно поморщился. Прошлой ночью одна из хвостатых негодяек обгрызла свечи, лежавшие в кладовке, и они пришли в полную негодность.

«Надо будет сказать Жербье, чтобы принес кота», – подумал кюре.

В церкви, кроме него, никого не было. Заутреня кончилась, а следующая служба будет только через несколько часов. Внезапно откуда-то сбоку выскользнул темный силуэт, и кюре услышал, как скрипит отворяемая дверца исповедальни.

«Наверное, старуха Теламон», – мелькнуло в голове у кюре.

Она исповедовалась чуть ли не каждый день и своими пространными жалобами вымотала священнику всю душу. Суть ее причитаний всегда была одна и та же. Служанки воровали сахар и строили глазки офицерам, а молодые люди вели себя распущенно и совсем не хотели походить на них, благонравных стариков. Мадам Теламон кричала на служанок, грозила юным родственникам лишить их наследства, после чего неизменно приходила к кюре и каялась в своей невоздержанности. Будь у кюре характер порешительней, он бы давно нашел способ избавиться от старухи; но беда в том, что у него не было совсем никакого характера.

Тяжело вздохнув, кюре шагнул в темноту исповедальни. Он предвидел новую порцию жалоб и причитаний, но ничего подобного не произошло. Где-то поблизости вновь тоненько пискнула мышь, и в следующее мгновение к горлу кюре прижалось холодное лезвие ножа. Крик замер у священника в горле, и он застыл на месте, боясь пошевельнуться.

– А теперь, – пропел в полумраке бархатный вкрадчивый голос, – ты повторишь мне все, что рассказал на кладбище старику.