Подняла взгляд - черная от горя, осунувшаяся, похудевшая. - У него кровь ртом пошла - чуть не захлебнулся. А потом и сердце останови ло-о-ось...

- Ну, все... Тише, тише... Его ведь вытащили?

- А надолго ли? Они каждый раз за мной ходят - подпишите бумажки.

- Предлагают отказаться от дальнейших реанимационных мероприятий?

- Предлагают. Да... Говорят, что это уже бессмысленно. Господи... Как, они думают, я их подпишу? Он же... он мой сын, Громов.

Она долго плакала на его груди. А потом он разговаривал с врачами. И это было действительно тяжело. Даже ему. Что уж говорить о Ларке?

- Что нам делать, Глеб? Я не понимаю!

- Знал бы я, что тебе сказать...

Ларка не хотела уезжать, но Глеб настоял на своем и даже подбросил ее до дома. Когда вернулся к себе

- Наташа была в своей комнате. Но, как обычно, выскочила на звук, едва он зашел в квартиру.

Неторопливо подошла ближе, прижимая ладонь к выпирающему холмику живота.

- Все хорошо? - спросила, чувствуя его настолько тонко, что он каждый чертов раз удивлялся. И преклонялся, никогда такого ранее не испытывая.

-Да, все нормально.

Глеб наклонился, стащил узкие туфли.

- Пойдем, чаю выпьем? - спросил, запрокинув бровь.

Наташа кивнула, но стоило ему сделать пару шагов, легким касаньем руки вынудила его остановиться. Приблизилась вплотную, в то время как он старался вообще не дышать, и жадно обнюхала.

- Вы были в больнице? - спросила она, вскидывая взгляд. Её зрачки панически расширились, губы затрепетали. - Что-то случилось? Да?! С Кириллом что-то случилось?

- Эй... Ты чего напридумывала? Нормально все. Было кое-что несущественное, я заехал. А так - все без изменений.

Наташа зажмурилась и потихоньку выдохнула замерший в груди воздух.

- Извините... Я... просто испугалась сильно.

- Я понимаю.

- Хорошо... Я тогда пойду. Что-то я сегодня устала.

Громов пожал плечами. Было не слишком поздно, но если ей нужно было побыть одной - он на своем обществе не настаивал. Может, так даже лучше. Ему тоже есть, над чем подумать. А рядом с Наташей... он терял голову. Терял ориентиры и понимание верного. Впрочем, возможно, для Глеба Громова их просто и не существовало. Он привык ориентироваться на себя. На собственные представления о добре и зле. О плохом и хорошем. И к черту, если эти его понятия противоречили чьим-то. Проблема в том, что он даже для себя окончательно не решил, как относиться к происходящему. Кто он? Злодей, воспользовавшийся бедой сына?"

"Нет. Он был мужчиной, который, наконец, полюбил. Полюбил в первый раз и в последний. И оттого таким болезненно-острым было это запоздалое чувство. Пониманием того, что не было так, и больше не будет. Вот она - единственная, которую уже и не думал, что встретит. И ведь понятно теперь, почему этого не случилось раньше. Разница в возрасте у них все же немаленькая.