— Ты уверен, что это он? — шепчу я.

Ничего не следует, кроме легкого кивка.

Я никогда не была на утесе ночью. Это кажется ещё более опасно, стихии более суровы, а спуск в бушующие воды внизу ещё круче. Анджело подъезжает к обочине и глушит двигатель. Фары других машин сзади ослепляют меня в зеркалах.

— Ты останешься в машине.

— Нет. Я хочу посмотреть, — с вновь обретенной уверенностью я вздергиваю подбородок и добавляю: — Я хочу посмотреть, как ты убьешь человека, который убил твою мать.

Костяшки его пальцев на руле белеют. Затем он рычит, заставляя меня вздрогнуть. Но когда он выходит, я выхожу тоже, и, к моему удивлению, он не кричит мне, чтобы я возвращалась в машину.

Его люди выводят парня на утес. Он произносит невнятные слова, но паника уже присутствует, она уловлена в его криках и постоянно присутствует в его дергающихся конечностях. Я иду в ногу с Анджело, когда он шагает к краю обрыва. Его профиль стал резче, чем когда-либо, отбрасывая зловещую тень. Он спокоен самым пугающим образом, не торопясь перезаряжает пистолет и протирает ствол рукавом.

— Поставьте его.

Мой пульс учащается.

Две фигуры в костюмах берут его за руки и тащат по грязи, пока он не оказывается спиной к беззвездному небу. Внизу сильно и быстро бушует море, разбиваясь о скалы. Это звучит как предупреждающий знак, напоминание о том, что никогда не следует подходить слишком близко к краю.

К моему удивлению, Анджело поворачивается ко мне, и даже в темноте я вижу сардоническую ухмылку на его прекрасном лице.

— А ты как думаешь, Сорока?

— Ч-что?

— Он упадет или полетит?

Мое дыхание танцует между нами облачком конденсата. Это затруднительно и тяжело, подпитываемое болезненным шумом адреналина, который бурлит в моих легких. Святой ворон. Мое тело гудит от острых ощущений, от опасности всего этого.

— Упадет, — выдыхаю я. — Провалиться прямо в ад.

Он кивает.

— Будем надеяться, — выдавливает он из себя.

Одним быстрым движением он разворачивает меня так, чтобы я оказалась лицом к церкви позади нас. Старое, обветшалое здание, в котором мужчина, которого я люблю, научился быть плохим. Выстрел звучит громче, чем я ожидала, и белая вспышка света на долю секунды освещает мощеные стены церкви, прежде чем снова погрузить нас во тьму.

Ни крика, ни глухого удара. Только аромат пороха и звон в ушах.

Когда Анджело протяжно шипит, я запускаю руки ему под пальто и крепко обнимаю его. Несмотря на то, что он неподвижен и молчалив, то, как сильно колотится его сердце, выдает его истинные чувства.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я в воротник его рубашки. — Очень сильно люблю тебя.

Внезапно мне приходит в голову: какая ирония в том, что Анджело называет меня «Сорокой». Потому что меня привлекают не блестящие вещи, а темнота.