Хотя ясно, первое мое слово в новом теле должно было случиться другим.

— Сашенька! Живой?! Мы так перепугались! — вскрикнула статная дама. — Ну зачем ты себя этими мухоморами?

— Виноват. Дурака свалял, — признал я и почувствовал, что внутри, особо в желудке так мерзко, что меня сейчас стошнит на чудесный персидский ковер. — Туалет где? Блевать буду!

— Ну, сударыни, как хорошо все вышло! — подал голос старичок, уронивший саквояж. — Значит, мои пилюли подействовали! С небольшим опозданием, но смотрите как! В общем, вам не хворать! Вызывайте, если что! — он подхватил саквояж и заторопился к выходу.

— Совсем отупел что ли? — Наташа нахмурилась, отчего ее голубые глаза стали еще красивее. — Там туалет! — она махнула рукой вслед сбежавшему старику. — Иди давай, а то меня саму от тебя стошнит!

— Наташ, проводи его, пожалуйста, — попросила статная женщина, оставаясь все еще бледной от потрясения.

Я направился в указанном направлении. Прошел почти до конца коридора, как Наташа снова подала голос, довольно приятный, надо признать:

— Куда тебя несет?! Вот! — она дернула меня за рукав и указала на белую дверь с бронзовой ручкой. — У тебя от грибов последние мозги растворились?"

"— Да, что-то память отшибло. Извини, — сказал я, подумав, будто тема с провалами в памяти мной в ближайшие дни станет очень востребована. Ведь я вообще нихренашеньки не знаю ни об этом мире, ни даже об этом доме. И о собственной семье ничего не знаю. Вот мой отец, кажется, Разумовский Петр Михайлович, где он сейчас? Наташа, можно догадаться, моя сводная сестра. А статная дама — мачеха, Ирина Львовна. Не соврал Весериус: хороша собой. Внешне, ей лет тридцать, или так молодо выглядит. Скорее всего так выглядит. Ведь магистр сказал, что ее дочери скоро семнадцать.

А чертов Весериус исчез… Нет его нигде, как головой не верти, при том, что помощь магистра так нужна!

Я открыл дверь и вошел в туалет. Вернее, просторный санузел. Слева от сверкающего чистотой унитаза, располагалась широкая ванна, справа умывальник и зеркало в бронзово-вензельной оправе. И тут случилась жуткая неприятность… Пожалуй, когда я умер, мой шок был куда более тихий и нежный. Сейчас же я едва сдержал вскрик, а мышцы свело судорогой: я увидел себя!

В зеркале передо мной стоял тщедушный суслик! Суслик — иначе этого лошка не назовешь! Жалкий уродец! Сутулый, плечи вперед, грудь грубо вовнутрь. Ручки — веревочки тоненькие. Зато уши большие. И венец всему очки, как у Гарри Поттера, только стекла грязные. Слава этому… Перуну, не треснутые. Отдышавшись, я громко выматерился и добавил:

— Сука, урод гребаный! Дать бы тебе по еб…лу! В морду тебе с ноги! — разум, что он, это уже как бы не он, а я не хотел принимать.