Ожидая худшего, он внезапно почувствовал как его раны затягиваются под остужающими, ледяными ласками чистейшей воды, которую он когда-либо ощущал на себе.

Открыв глаза, Хаджар вновь увидел ту же бочку, что и прежде.

– Раздевайся, путник, – бабушка подошла к Хаджару. В руках у неё вместо кувшина покоилась небольшая бельевая корзина. – Ты поле мое вспахал, я одежду тво в благодарность постираю. Пыльная она уже. Старая. Столько дорог ты в ней исходил, а сберег. Не дело, чтобы она в моей воде пропала.

На этот раз Хаджар не стал спорить. Руководствуясь все теми же законами гостеприимства, он, без всякого стеснения, разделся до гола и, сложив одежду, положил её в корзину.

Бабушка окинула его цепким взглядом. Но таким, каким обычно врач осматривает пациента, а не женщина голого мужчину."

"– Потрепало тебя, путник… Но ты полезай, остудись. Отдохни немного, а потом в дом ко мне заходи. Я уже чайник поставила.

– Спасибо, бабушка, – поклонился Хаджар и, развернувшись, перелез через край бочки.

Стоило ему только погрузиться внутрь, как он мгновенно закрыл глаза от той неги, что растеклась по его телу.

Раны, оставленные острой осокой, тут же затянулись. А затем, казалось, начали затягиваться и другие, куда более глубокие и страшные. Шрамы не только на теле, но и на обрывке души. Они сглаживались, боль по ним стихала и унимался зуд.

Но, чем дольше Хаджар оставался в бочке, тем холоднее становилась вода и так, до тех пор, пока не начав стучать зубами, Хаджар не выпрыгнул наружу.

Если только что вокруг него раскинула объятья молодая, посевная осень, то сейчас он по голенище стоял в снегу.

Позади прозвучал хруст смыкающихся ледяных объятий.

Вода, в бочке, промерзла до самого дна и превратилась в огромную ледяную глыбу.

– Одевайся, путник, – прозвучало из дома. – пока не продрог.

Хаджар, стуча зубами, стянул с веревки свою одежду, быстро в неё облачился и, перескочив черех обветшалые ступени, оказался на крыльце.

Он уже едва не вошел в открытую дверь, как, опомнившись, постучал о косяк.

– Проходи, путник, – повторила бабушка. – по доброй воле проходи и собственным решением.

Эти слова, как и те, что произнес цветок, так же плотно въелись в душу Хаджару.

Вспомнив старые мамины сказки, он ответил:

Глава 922

– Боги и демоны! – кричал боцман. – Шевелитесь, демоновы дети! Каждому, кто будет медлить, гарпун в задницу через гланды засажу! Чтобы вам потом перед бабами своими было стыдно! А баб просто за борт скину, за ненадобностью!

Впереди, позади кораблей-призраков, о которых юнга раньше только в рассказах пьяных матросов и офицеров слышал, змеились по небу мертвенно бледные молнии.

– Юнга! – рядом с его ухом ударил гром.