Приехали раньше и нарезали круги вокруг больницы, пока не встретили встревоженную Лялину, которая сразу же к нам подошла. На ее лице буквально светился знак вопроса, и я сказал:

— Мы тоже ничего не знаем.

Анна повела плечами.

— Но почему ничего не сказали?

— Денег хотят, непонятно, что ли? — проворчал дед.

— Хорошо если так. — Лялина обреченно посмотрела на здание больницы. — Ничего же в больницах нет. Зарплаты мизерные, как у нас. Не за свой же счет им все покупать. Ну что, идем?

— Вы одна? — спросил я.

— Игорь ждет в машине.

Я предложил:

— Позовите и его.

— Но он не родственник…

— Скажите медикам, что он брат больного.

Никто ж не сможет проверить. Если начнется вымогательство, будет больше свидетелей.

— Ну какой шантаж, весь город за Ромой следит. И Москва… — Лялина посмотрела на деда. — Это вы подняли шумиху в Москве?

Дед кивнул и напомнил:

— Зови Игоря. Мы ждем у входа.

Лялина побежала по больничному парку к железным воротам. Вспомнились мобильные телефоны из будущего. Какая штука удобная: где бы ты ни находился, набрал человека, все рассказал, оп — и он на месте. А тут бегай по соседям, выпрашивай.

Вернулась Анна в сопровождении Прудникова. Мы с дедом остановились возле двух «опелей» — «Кадета» и «Омеги». Игорь Олегович молча нам с дедом пожал руку, распахнул дверь больницы и зашагал на второй этаж, говоря на ходу:

— Они не имеют права нас не пускать. Все эти распорядки — чисто для удобства врачей. Так что будем требовать. Имеем право!

Лялина предположила:

— По-моему, если уж нас пригласили, то как раз для того, чтобы мы прошли в отделение.

Получается, что только милиция сейчас имеет какие бы то ни было права. И еще те, у кого оружие.

То есть кто сильнее, тот больше прав. У врачей тоже есть права, потому что в их руках чужая жизнь.

Белая дверь в отделение была закрыта, и Игорь постучал. Выглянула девушка с рыжими кудрями, выбивающимися из-под колпака.

— Нам назначено посещение, — заявил Прудников. — Мы родственники Романа Мартынова.

Каждый раз, когда дед слышал эту фамилию, он напрягался. Ему было неприятно, что сын отрекся от его фамилии и даже имя сменил.

— Минутку, скажу Валерию Степановичу.

Дверь закрылась, щелкнула щеколда.

Помнится теща, очень суеверная женщина, говорила, что, меняя имя, человеку ломают судьбу, и он никогда не будет счастливым.

Я всегда улыбался с ее загонов, теперь же память подсовывала самые уродливые псевдофакты, чтобы подпитать мой страх. Да и сама больничная атмосфера не располагала к выздоровлению. Люди, выживающие в таких больницах, делают это вопреки логике. Как и самоотверженны сотрудники, которые вытаскивают людей с того света. Казалось бы, все здесь говорит: «Оставь надежду, смертный! Дабы привыкнуть к земле, узри облупленную краску и треснувшие перила.