Моя память, теперь поражавшая чёткостью и деталями, сообщала, что, согласно школьным учебникам, летописцы говорили о том, что победа на Немиге досталась триумвирату князей, а Всеслав будто бы бежал с поля боя под покровом темноты. Только древний хроникёр в тех источниках не пояснял, почему Ярославичи не стали догонять проигравшего по наверняка заметным следам на снегу и добивать, зачем рискнули оставить за спиной потерпевшее поражение войско? И зачем потом весь остаток весны и почти всё лето засылали в Полоцк послов-переговорщиков. Всё-таки убедив Всеслава в том, что примут они, победившие, волю его и не станут более злоумышлять на его землю.

И готовы заключить ряд о том, и крест святой целуют, что не будет Всеславу с сынами зла. «Нашёл, кому верить» — вздохнул с грустью князь. Я промолчал. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, это всем известно. А мне теперь о деяниях Средневековых родственников, что Рюриковичей, что Рогволдовичей, что предков их славных, известно было ох как много. Та же память, внезапно ставшая острой, как бритва, подкинула абзац текста из какой-то статьи по истории медицины, в которой говорилось, что Полоцкий князь родился, видимо, вследствие травмы, с мозговой грыжей и был вынужден всю жизнь носить на голове плотную защитную повязку. Вспомнились не единожды виденные дети с таким недугом. Зрелище очень неприятное и очень грустное. «Ох ты ж страсть какая» — будто бы передёрнулся Всеслав. «Дурь это, сам же видишь. Сказывала матушка, что в последе я родился, в рубашке вроде как. Там повитуха была наша старая, что отца ещё принимала, да сам дедко Яр. Он велел последа того часть на голове носить, вроде венца, в обруче серебряном. А потом в шейную гривну разрешил убрать. А теперь вон в ладанке ношу, с мощевиком рядом. Да то ты тоже сам видал».

— Прости, Юрий, не вышло у нас вчера разговора, — склонил Всеслав голову перед волхвом, что подошёл от окна, где стоял, разглядывая утренний Киев.

Старик, которому по стати и фигуре самое место было у Ждановых богатырей, развернулся, наводя на мысли о том, что в своё время примерно тем же самым и занимался: махал копьём, из железа целиком сделанным, а когда тупилось или ломалось оно — вырывал единым духом дубок или сосенку, продолжая уменьшать поголовье неприятеля подручными средствами.

Князь, выслушав мою шаблонную бюрократическую мысль, хмыкнул.

— Всему свой черёд, княже, — прогудел Юрий, которого дружинные чаще звали дедом Яром. — Рад видеть тебя живым, над землёй, да на престоле града Киева."

"— Да уж, засиделся репкой-то, — улыбнулся я. В ответ на тёмном от вечного загара лице деда разошлись лучами морщины. Он видел много худого на миру. Но сохранил способность улыбаться и шутить. Это воодушевляло князя.