Наконец, в один из дней, счет которым я уже начала терять, шатаясь от голода и усталости, колокол на башне темницы зазвонил, и ее ворота приглашающе распахнулись. Я не верила своим глазам и наивно радовалась, как мне повезло. Если бы я только знала! Если бы знала!

Внутрь, сначала по одному, а потом все более оживленно, потекла толпа горожан, и я шмыгнула вместе с ними, держась поближе к выходу, высматривая между стоящих впереди тел, локтей, плеч и голов людей что-то, что было видимо только им. Внезапно до моего слуха донесся шепот:

– Я слышала, сегодня среди осужденных будет женщина. – это говорила горожанка, чье лицо было скрыто чепцом с широкими накрахмаленными оборками.

– Поделом им, – пробормотала ее соседка, женщина постарше, – бесово отродье. Она испуганно оглянулась и мелко перекрестилась, а у меня на миг болезненно сжалось сердце. И все же я, вопреки страху, начала проталкиваться вперед, активно помогая себе локтями и не обращая внимания не недовольное шиканье и тычки толпы – до тех пор, пока передо мной не открылось то, что высилось посреди крепостного двора – наспех сколоченный деревянный эшафот, на котором стояла широкая деревянная колода, а в стороне от него – вкопанный в землю высокий столб и сложенные невдалеке вязанки хвороста.

Толпа вдруг замерла, уставившись куда-то, и проследив за ней взглядом, я поняла, что мое сердце камнем рухнуло вниз и, кажется, перестало биться: в окружении стражников, на казнь вели четырех заключенных, трех мужчин и женщину, которой оказалась… мама."

"«Не трогайте ее!» – хотелось мне крикнуть, бросившись к ней. «Пожалуйста!» – беззвучно прошептали побелевшие губы, и из горла вырвался хрип. Главный инквизитор – высокий смуглый мужчина с орлиным профилем и черными глазами, возглавляющий шествие, остановился напротив безмолвно замершей толпы и, развернув свиток, стал зачитывать обвинения, но его слова доносились до меня, как через многочисленные слои ваты. Сговор с дьяволом…запретные ритуалы…ересь…укрывательство…отсутствие раскаяния и, как итог, приговор: мужчин приговаривали к отсечению головы, а маму – к сожжению на костре.

Мир вокруг пошатнулся, подернувшись белой пеленой. Исчезли все звуки, исчезло вообще все, кроме ее лица – осунувшегося, изможденного, с запекшейся кровью на разбитых губах. «Не троньте!» – прохрипела я, бессильно валясь на землю. Кто–то зло пнул меня носком сапога, стряхивая со своих ног, как грязь, но я не почувствовала боли. Лишь смотрела, смотрела на нее, и не могла наглядеться.