Вода в ведре растаяла, и бомж перелил часть в котелок, затем развернул кулек и высыпал содержимое туда же. Котелок он поставил на подставку, когда-то служившую опорой для чаши, в которой обычно находится святая вода.

Воздух стал наполняться ароматами еды. Я отчетливо уловил запах мяса, которое превращало растаявшую воду в бульон, а также лука и картофеля. Рот наполнился слюной, а желудок болезненно свело.

Дед держался стороной и поглядывал на меня, словно опасаясь, что я выкину что-то дурное.

Когда озноб сошел, я почувствовал дикую усталость, кости ныли, веки сами опускались, намекая на то, что измотавшемуся организму срочно нужен сон, но я боролся с этими позывами, а также с чувством голода, которое сводило с ума.

Наконец дед снял котелок с подставки и, перемешав варево половником, разлил его в две чашки, протянув одну мне.

Я посмотрел на него удивленными глазами, но чашку принял.

– Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя, – изрек старик внезапно подобревшим голосом и отправился на другое бревно.

«Никакой он не бомж», – заговорил голос внутри, и мне стало стыдно за свои мысли.

– Прости меня, – продолжил старик, – я так давно живу в полном одиночестве, что любого принимаю за врага. Последние люди съехали лет двадцать назад, а то и тридцать. – Он поднял голову к потолку, должно быть, вспоминая, когда точно это было, а потом, отмахнувшись от расчетов, продолжил: – А тут ты явился в чем мать родила.

Я посмотрел на себя и прикинул, как нелепо выгляжу со стороны, но объясняться не стал, лишь махнул рукой – мол, лучше и не спрашивай.

– Меня Иннокентием звать, я здесь живу и жил всю свою жизнь, а храм этот всегда был моим домом, даже после того, как его вместе с деревней пытались сжечь."

"– Сжечь? Кому надо сжигать церковь? – удивился я вслух и отхлебнул из кружки, над которой вился ароматный дразнящий пар.

Горячий бульон наполнил рот и слегка обжег небо, но мне было все равно. Я проглотил такой нужный для меня суп, и по телу растеклось приятное тепло, а желудок благодарно заурчал.

– Местным. Тем, кто, покидая свои дома, сжигал их дотла. Люди сбегали из родной деревни и старались выжечь оскверненную тюрьмой землю. Но храм-то зачем надо было сжигать? Вот скажи мне! – посмотрел он грустными глазами старого пса, который всю жизнь служил верой и правдой хозяину, а тот выкинул его за какой-то нелепый пустяк.

Я пожал плечами, отхлебнув из кружки. Мне рассказывали другую историю об этом месте, но я не стал делиться ей с Иннокентием, ни к чему оно.

– А что вы тут делаете? Ну, в смысле, почему не вернетесь в общество? Зачем живете как…

– Как нищий? – спросил Иннокентий.

Я хотел сказать другое слово, но это звучало лучше.

– Видишь ли, Антон…

– Олег, – поправил я его.